Гонзага, д’Эсте и Медичи: как выглядели главные княжеские коллекции Италии

В первой половине XV веке в Италии были и правители-коллекционеры, следовавшие, скорее, по стопам Карла V, о собрании которого они знали от Жана, герцога Беррийского, и других членов французской королевской семьи. Их коллекции сохранялись гораздо дольше, чем коллекции гуманистов. Они оставались в семьях, причем в каждом поколении находился кто-нибудь, кто сам собирал коллекцию и заботился о сохранении наследия предков. После множества перипетий значительная часть таких собраний осела в музеях, куда они попали подчас извилистыми путями и в разное время — чаще всего в XVIII и XIX веках. Было бы неразумно рассматривать лишь часть их истории, ограничившись только затрагиваемым здесь периодом.

Поэтому мы расскажем о главных княжеских коллекциях Италии, выйдя за хронологические рамки этой главы, даже если позднее нам придется углубиться в отдельные вопросы, которых здесь мы коснемся только мимоходом. Североитальянские дворы тяготели к Франции. Династии Валуа и Висконти были связаны между собой семейными узами; в 1389 году в свите Валентины Висконти, дочери Джан Галеаццо, прибывшей во Францию для бракосочетания с Людовиком, герцогом Орлеанским, сыном Карла V, в Париже оказался Франческо Гонзага, правитель Мантуи; оттуда через Брюгге и Гент он отправился в Лондон. Судя по всему, Франческо не стоял у истоков прославленных впоследствии художественных собраний Гонзага, с которыми мы еще не раз встретимся. Он собрал ансамбль драгоценностей, сокровищницу.

Его сын, Джанфранческо, первый маркиз Мантуи, пригласил в качестве воспитателя своих сыновей педагога-гуманиста Витторино да Фельтре и разрешил ему открыть школу, ставшую впоследствии знаменитой. Он давал заказы Пизанелло, и при нем семейная сокровищница начала превращаться в частную коллекцию. Эта тенденция укрепилась при его сыне, Лудовико III Гонзага. Воспитанный Витторино в гуманистическом духе и проявлявший интерес к античности, архитектуре и искусствам, Лудовико заказывал медали Пизанелло и существенно расширил фамильную библиотеку, приобретая, в числе прочего, греческие книги и обеспечивая работой переписчиков и миниатюристов. После пяти лет переговоров ему удалось пригласить в Мантую Андреа Мантенью, ставшего в 1460 году придворным художником Гонзага. Одновременно расширялось его собрание картин.

В 1414 году Никколо д’Эсте, маркиз Феррарский, совершил паломничество в аббатство Сент-Антуан-ан-Вьеннуа во французской провинции Дофине. Он воспользовался этим, чтобы съездить в Париж, а оттуда — в Бре-сюр-Сомм, где тогда размещался французский королевский двор. Там Никколо встретился с Людовиком Орлеанским и Жаном, герцогом Беррийским, которые на прощание преподнесли ему роскошные подарки.

Второе путешествие во Францию он предпринял в 1434 году. Стоит ли удивляться, что в его правление в Ферраре сформировалась частная коллекция, включенная в княжескую сокровищницу по образцу коллекции Жана Беррийского. Сокровищница состояла из драгоценностей и гобеленов: первые были выполнены по заказу маркиза парижскими и венецианскими ювелирами, а вторые изготовлены в Брюгге; коллекция включала также иллюминированные манускрипты, медали, картины. При феррарском дворе собрались известные художники. Правителям Феррары удалось заполучить знаменитого гуманиста и педагога Гуарино Гуарини (Гварино Гварини), переводчика с греческого, выученного им во время его пятилетнего пребывания в Константинополе; он был связан с гуманистическими кругами Венеции, в том числе с Франческо Барбаро, некоторое время находился во Флоренции, где преподавал греческий и поддерживал отношения с Никколо Никколи. Гуарино назначили наставником сына Никколо д’Эсте, Лионелло, которому суждено было стать преемником своего отца. В Ферраре, как и в Мантуе, гуманистическое воспитание сформировало правителя, поклонника словесности и литераторов, любителя искусства и коллекционера. Лионелло собирал резные камни, монеты, гобелены, античные скульптуры, картины: по свидетельству одного из современников, это были любимые вещи маркиза. Они становились предметом ученых дебатов в его окружении, в которых он сам принимал участие. Они составляли его частную коллекцию.

Как мы видим, в первые десятилетия XV века семейства Гонзага в Мантуе и д’Эсте в Ферраре выдвинули дотоле неизвестный тип правителя, который, посвящая себя военному искусству, как Лудовико Гонзага, оставался тем не менее гуманистом. Отсюда берет начало культурная политика, обеспечившая обеим династиям престиж, несоразмерный с их реальным могуществом и доходами, что провоцировало бесконечные финансовые кризисы. Связанные соседством и брачными узами (Изабеллад’Эсте, супруга Франческо II Гонзага, останется в истории как одна из крупнейших коллекционерок), обе семьи подражали друг другу и соперничали между собой. Их культурная политика была неотделима от контактов между власть имущими и гуманистами, носителями новых знаний — языка, письменности, цитат и примеров из античности, суждений о древнем и современном искусстве и способов говорить о нем.

В качестве примера такого гуманиста достаточно назвать Леона Баттисту Альберти, друга и советника Лионелло д’Эсте; свой трактат De pictura («О живописи», 1435) он посвятил Джан Франческо Гонзага. Альберти провел немало времени в Ферраре и Мантуе, где построил две церкви.

И он был не одинок: на службе при мантуанском и феррарском дворах состояли гуманисты, занимавшие должности советников правителей, секретарей, послов. Их сочинения и картины приносили правителям, их содержавшим, славу и доброе имя.

Оба двора занимались строительством, декорированием, заказывали картины, фрески, скульптуры и целенаправленно собирали коллекции. Гонзага задавали тон в живописи: им удалось привлечь в Мантую Андреа Мантенью, затем Джулио Романо и, наконец, Рубенса. В области литературы пальма первенства принадлежала д’Эсте, которые пригласили в Феррару двух величайших поэтов, писавших по-итальянски — Ариосто и Тассо. Коллекции обеих династий были сопоставимы по масштабам и качеству, и судьбы их любопытным образом оказались схожими. В период наивысшего расцвета в них были представлены произведения всех известных живописцев, но также, по-видимому, и значительное число художественных изделий всякого рода — от оружия до гобеленов и украшений, которых было больше в Мантуе, чем в Ферраре. Тем не менее угасание прямой ветви обеих династий повлекло катастрофические последствия: д’Эсте сохранили засобой герцогство Моденское, но утратили Феррару в пользу Папского престола (1597); в Мантуе война за наследство обернулась разорением города и разграблением его сокровищ (1630), а за несколько лет до того, в 1627 году, английский король Карл I приобрел через своих агентов примерно пятую часть герцогских картин, в том числе прославленные полотна столь же знаменитых живописцев. В 1746 году 100 шедевров из моденской галереи д’Эсте, купленных саксонским королем Августом Сильным, отправились в Дрезден. 

На другом конце Италии Альфонсо V Арагонский, став королем Сицилии, завоевал в 1442 году Неаполитанское королевство, что означало завершение двухсотлетнего присутствия Анжуйской династии на Апеннинском полуострове. Это стало впоследствии причиной похода Карла VIII, короля Франции с 1483 года, который намеревался отвоевать то, что считал своей законной собственностью (1494), и итальянских войн, продлившихся немалую часть шестнадцатого столетия. А пока этого не случилось, Неаполь пережил один из самых блистательных периодов своей истории под скипетром Арагонской династии.

Альфонсо, окруженный роскошью, видел себя воплощением образцового государя, сочетающего в себе воинскую славу со славой, приносимой словесностью и искусствами. Он проводил масштабную художественную политику, занимался реконструкцией и модернизацией столицы. При дворе он собрал множество известных гуманистов, которых вознаграждал пенсионами и должностями. Панормита (Антонио Беккаделли), Джанноццо Манетти, Бартоломео Фачо, Лоренцо Валла, Джованни Понтано устраивали диспуты в его присутствии и прославляли его в стихах и прозе. Благодаря им Альфонсо войдет в историю с прозвищем Великодушный и послужит примером идеального правителя.

Подражание античности зашло у Альфонсо так далеко, что в 1443 году он повелел оформить свой въезд в только что завоеванный Неаполь наподобие римского триумфа. Позднее он запросил у падуанцев реликвию Тита Ливия, могила которого, как полагали, была обнаружена в 1413 году. Одним из первых его шагов стало создание с нуля библиотеки. Каталог ее не сохранился, однако уцелевшие 345 книг позволяют составить наглядное представление о качестве работы переписчиков и уровне исполнения миниатюр и переплетов.

Альфонсо, с молодости разыскивавший книги, был также любителем изобразительных искусств. Бартоломео Фачо упоминает картину Ван Эйка в его покоях, гобелены, выполненные с произведений Рогира Вандер Вейдена, и медали Пизанелло. Число произведений искусства, принадлежавших ему, было, судя по всему, очень велико. Французам, которые в 1495 году перевезли из недавно завоеванного Неаполя в Лион, а оттуда в замок Амбуаз «множество гобеленов, собраний книг, картин, мраморных,порфировый камней и прочих изделий» общим весом 87 000 фунтов или «вроде того», пришлось на 33 дня мобилизовать «специалистов» в количестве 22 человек.

 Альфонсо, дороживший своей репутацией человека, восприимчивого к совершенству произведений искусства, написал в 1446 году патриарху Аквилейскому, кардиналу Людовико Тревизану, тоже коллекционеру произведений античности, благодарственное письмо за отправку ему одной скульптуры, почти наверняка античной. В письме рассказывается, как он пошел взглянуть на нее сразу же по своем возвращении с охоты, даже не подкрепившись, и как с тем же удовольствием любовался ею впоследствии. Поэтому есть веские основания считать, что в сокровищнице, накопленной Альфонсо, выделялось собрание книг, картин, скульптур, медалей и, быть может, даже гобеленов, составлявшее настоящую частную коллекцию.

Пьетро Барбо, отпрыск богатой семьи, коллекционер с младых ногтей, извлек для себя немалую пользу из возможностей Венеции, которая поддерживала контакты с греческим миром, владела территориями, изобиловавшими памятниками античности, и служила транзитным пунктом для многочисленных византийцев, спасавшихся от турецкого нашествия или искавших удачи на Западе. В 1457 году, в возрасте сорока лет, Барбо, в то время титулярный кардинал Сан Марко, продиктовал нотариусу, по крайней мере, частично, опись своих драгоценностей и собственноручно заверил ее. Этот перечень, оставшийся незаконченным, дает представление о княжеской сокровищнице, сопоставимой с сокровищницей Карла V.Подобно описи Карла V, список этот свидетельствует о наличии внутри сокровищницы собрания предметов, которое, вне сомнения, составляло частную коллекцию, включавшую в себя 821 резной камень, в том числе 243 камеи и 578 инталий, а также великое множество монет, греческие иконы и редкие произведения современного искусства. Резные камни и некоторые другие вещи, собранные Барбо, в частности фламандские гобелены, также могли входить в состав сокровищницы, но привязанность кардинала к этим предметам и его солидные, хотя и не без пробелов, познания в них, позволяют с уверенностью утверждать, что мы имеем дело с частной коллекцией. Избранный папой под именем Павла II в 1464 году, Барбо стал первым коллекционером на троне понтифика.

Предшественником его был Пий II, в миру Эней Сильвио Пикколомини, задолго до своего избрания снискавший известность в гуманистических кругах христианского мира, или, если угодно, Европы, которую он исколесил вдоль и поперек. Гуманистическая культура Барбо, далеко не столь скудная, как утверждали его недоброжелатели, была несопоставима с его предшественником, культурная ориентация которого, похоже, вызывала у него возражения. Интерес нового папы к античным древностям не свидетельствовал в его пользу. Этот интерес объясняли вкусом папы к роскоши и великолепию. Это вызывало что возмущение, которое усугублялось его стилем правления с характерной теократической идеей папства. Упразднение одной из дикастерий (ведомства Римской курии. — Прим. пер.), где осело немало гуманистов, назначенных Пием II, затем судебный процесс над францисканцами-фратичелли («маленькими братьями»), сторонниками бедности, а позднее — закрытие академии Помпонио Лето и заключение в тюрьму тех ее членов, кто не успел бежать за пределы Папского государства, с последующим процессом над ними по обвинению в заговоре против папы и приверженности язычеству, и все это на фоне натянутых отношений между папой и римским муниципалитетом — было от чего родиться недовольству. Стоит ли говорить, что по окончании правления Павла II римляне не оплакивали его как святого. Его смерть они приписывали тояду, то его занятиям магией и гаданием с использованием собираемых им камней, то тяжести его усыпанной драгоценными камнями тиары, которая, как поговаривали, раздавила его.

Его преемник, Сиксте IV, в миру Франческо делла Ровере, начал с того, что избавился от коллекций Павла II, в том числе от его резных камней. Часть раздарили, а часть продали Лоренцо Медичи, прибывшему в Рим в качестве флорентийского посла, чтобы присутствовать на интронизации нового папы. Прежде чем заговорить об этих камнях, нам следует ненадолго вернуться к коллекции, собранной дедом Лоренцо, Козимо Старым. Судя по описи, составленной в 1456 году, за восемь лет до смерти, Козимо собрал княжескую сокровищницу. Стараясь держаться на публике простым гражданином, он хотел у себя в домашних покоях демонстрировать статус хозяина Флоренции, — на это обратил внимание гуманист Флавио Бьондо. Чего там только не было, вплоть до рога единорога в золотой оправе и змеиного языка, с которыми соседствовали драгоценности, реликвии, гобелены, изделия с насечками, фарфор и часы, оружие и доспехи, музыкальные инструменты и прочие предметы, обычно упоминаемые в княжеских описях. Козимо любил и античные древности; вазы из полудрагоценных камней, вероятно, доставшиеся от Никколи, инталии и камеи, около четырехсот медалей, из которых пятьдесят три золотых и триста серебряных, свидетельствуют о его гуманистических интересах, что подтверждалось его литературными занятиями, общением с писателями и учеными, а также библиотекой, на которую он потратил немало времени и денег.

Еще при жизни Козимо передал коллекции своему сыну Пьеро по прозвищу Подагрик, который после смерти отца унаследовал также управление семейным банком и его статус негласного хозяина Флоренции. В одном часто цитируемом отрывке из трактата об архитектуре(1465) Филарете вкладывает в уста миланского посла во Флоренции рассказ о посещении Пьеро, где тот комментирует свои медали, любуется резными камнями и вазами, рассказывает о принадлежащих ему редкостях и о наслаждении, которое он получает от музыки. Перед нами портрет коллекционера и любителя искусства, быть может, несколько льстивый, но подтверждающий расширение отцовских коллекций в правление Пьеро. Новая опись, датированная 1465 годом, с заглавием, как и предыдущая, от первого лица, то есть продиктованная самим Пьеро, упоминает 100 золотых и 503 серебряные медали. Резных камней, похоже, тоже прибавилось.

При Лоренцо Великолепном коллекции Медичи значительно увеличились, а связь коллекционера со своими предметами, в первую очередь с геммами и вазами из полудрагоценных камней, приобрела выраженный характер. На 42 камнях и 27 вазах была проставлена надпись «l au.r.med», выгравированная по распоряжению Лоренцо: в прочтении Ульрико Паннути она означает «Laurentius Rex Mediceus» (лат. «Лоренцо король Медичи») как выражение мечты Лоренцо о королевском троне, которой он предавался, любуясь своими камнями. Как бы мы ни относились к этому толкованию, принадлежность некоторых ваз и камней сомнений не вызывает. Распорядившись выбить на них свое имя, Лоренцо навсегда связал их с собой, как если бы они были изготовлены для него.

Опись, составленная после смерти Лоренцо, свидетельствует о важном изменении, произошедшем в составе коллекции. Конечно, все то, что находилось в ней ранее и придавало ей черты сокровищницы, оставалось на месте, в частности рог единорога, оценивавшийся, кстати, в 6000 флоринов, тогда как стоимость самой дорогой картины не превышала 100 флоринов. Складывается даже впечатление, что по сравнению с предыдущими описями число объектов, характерных для сокровищницы, возросло: слоновая кость, янтарь, кораллы, драгоценные камни — все это имелось там. Тем не менее читателя описи не может не поразить значительное количество античных скульптур из бронзы и мрамора, что служит выражением менее княжеского и более гуманистического и художественного подхода к античности. Кроме того, их наличие означало отход не только от традиционной модели сокровищницы, но и от модели частной коллекции, сводимой лишь к ценным предметам — геммам, вазам и иногда иллюминированным манускриптам. Об этом сдвиге свидетельствует появление там современных скульптур, в частности творений Донателло и Дезидерио да Сеттиньяно, и в особенности картин. Последних было очень много — по меньшей мере несколько десятков. Джотто, Боттичелли, Мазаччо, Фра Анджелико, Паоло Уччелло, Андреа дель Кастаньо, Поллайоло, Пьеро ди Козимо — работы всех известных тогда флорентийских живописцев входили в ее состав; Венето было представлено Скварчоне и Доменико Венециано; Фландрия — Яном Ван Эйком и Петрусом Кристусом. Эти картины, равно как и античные и современные скульптуры, распределялись по разным залам, украшениемкоторых они призваны были служить. Лишь геммы и вазы были собраны в scrittoio (ит. кабинете). Частная коллекция современного типа, в которой картины и скульптуры, так сказать, задают тон, еще не выделилась из частной коллекции старого образца, где эта роль принадлежала резным камням и другим ценным вещам.

После смерти Лоренцо Великолепного коллекции Медичи остались по большей части во Флоренции, а некогда составлявшие их предметы были распределены между музеями города. Резные камни достались семейству Фарнезе через заключение новых и повторных браков, чтобы в конечном итоге оказаться в неаполитанском Национальном археологическом музее вместе с прочими коллекциями этой династии. Но наследие Медичи вообще и Лоренцо в частности было не только м атериального свойства. В еще большей степени, чем Альфонсо Арагонский, Лоренцо оставил о себе образ деятельного, но чуждого деспотизма правителя, коллекционера и знатока, покровителя литературы и искусств, ученых и художников. Эта легенда, родившаяся при его жизни в кругах гуманистов и поддержанная после его смерти сторонниками Медичи, свергнутых и изгнанных из Флоренции в 1494 году, стала важной составляющей династического мифа после окончательного возвращения последних к власти в 1531 году в качестве герцогов Флоренции. В 1569 году они получили почти королевский титул Великих герцогов Тосканских. Более того, благодаря распространению итальянского языка среди образованных элит Европы история Медичи стала известна всему латинскому христианству. С XVII века ее популяризировали сочинения на французском языке, ставшем языком дворов и Республики ученых. Вольтер ставил представителей династии Медичи, не упоминая Лоренцо, в один ряд с Периклом, Александром Македонским, Цезарем и Августом. В конце XVIII веке Уильям Роскоу издал сочинение The Life of Lorenzo de’ Medici called the Magnificent («Жизнь Лоренцо Медичи по прозвищу Великолепный»), много раз переизданное и переведенное на множество языков. В следующем столетии оно станет настольной книгой американских миллионеров, приступавших к собиранию художественных коллекций.