К сожалению, сайт не работает без включенного JavaScript. Пожалуйста, включите JavaScript в настройках вашего браузера.

«Мы ждали Освобождения»: Роман Полански о Холокосте и жизни в оккупированном Кракове

Роман Полански, 1965 (Фото Ivan Keeman / Redferns)
Роман Полански, 1965 (Фото Ivan Keeman / Redferns)
Режиссеру Роману Полански было шесть лет, когда началась Вторая мировая война. Военные годы он провел в оккупированном Кракове — без родителей и скрываясь под чужим именем. Воспоминания Полански, записанные в 2006 году для Фонда Шоа, выходят в книге «Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост». Книгу дополняют письма его отца, которые тот написал по просьбе сына в 1973 году. Их голоса свидетельствуют об ужасах того времени, становясь исторической памятью о войне, оккупации, антисемитизме и борьбе за выживание и свободу. Forbes Life публикует отрывок из воспоминаний Романа Полански об окончании войны

18+

В 2006 году Роман Полански — оскароносный режиссер «Пианиста» — записал для Фонда Шоа свои детские воспоминания о жизни в оккупированной во время Второй мировой войны Польше. Минимально отредактированные, сохранившие интонацию устного рассказа, они звучат как голос ребенка, который пытается выжить в разрушающемся мире.

Оккупация Кракова, гетто, бегство, одиночество, голод, встречи с насилием  и смерть матери — свидетельство от первого лица и историческая память, переданная через личную травму. В книгу также включены письма отца Полански, которые тот написал по просьбе сына в 1973 году, — о собственном пути через лагерь Плашув и Маутхаузен. Два текста — воспоминания Поланского и письма его отца — соединяются в диалог, которого не было в жизни. 

После войны отец и сын так и не говорили о пережитом. Только в 1973 году, после случайного телефонного спора, Полански попросил отца написать о том, что тот пережил. Отец прислал рукопись, которая пролежала в ящике забытая, пока Полански снимал «Жильца».  

 

С разрешения издательства «Альпина Паблишер» Forbes Life публикует отрывок из книги. 

Обложка

Фронт приближается

Мы знали, что война приближается. Один момент мне особенно запомнился. Я тогда был в лесу, собирал чер нику. Дело было летом, вокруг слышались обычные звуки леса: жужжали мухи, пчелы, шмели. И вдруг этот гул начал меняться, и я понял, что летят самолеты. Я поднял глаза — все небо было покрыто движущимися самолетами. И я, конечно, тут же понял, что это американские или английские самолеты — наверное, американские. И тут послышалось: «пап‐пап‐пап». Между самолетами возникали взрывы и небольшие клубы дыма. А строй двигался вперед и вперед. Я лег на землю и стал любоваться. Это было важно, потому что мы уже знали, что дела у немцев плохи, а союзники наступают, фронт близится. Но он еще был по другую сторону Германии. Я боялся за эти самолеты. Вдруг я заметил несколько парашютов. Я не видел самолет, который подбили, но увидел парашюты в небе. Они спускались ниже и ниже... Один падал прямо на меня. Я был почти уверен, что он приземлится где‐то совсем рядом. Но странное дело — приближаясь, он исчезал. И наконец пропал за деревьями. Уже после войны я узнал, что это было: американские летчики бом били химические комплексы.

После этого немцы стали проезжать через деревни на машине. Впервые здесь увидели машину. Впрочем, первый же приехавший сюда автомобиль застрял. Крестьяне помогали его толкать, это казалось смешным и в то же время совершенно естественным, потому что они считали, что экипаж с мотором в некотором роде уступает конному. До поезда было далеко, восемь километров. Маленький Людвик никогда не видел ни поезда, ни электрической лампы. Впрочем, когда я говорил ему, что, повернув выключатель, можно включить свет, он мне не верил. Он был согласен, что электричество существует и дает свет. Но что можно зажечь лампу на расстоянии — об этом он и слышать не хотел и так и не согласился в это поверить.

 

Однажды я повел его в Пржитковице, чтобы он посмотрел на проходящий поезд. Мы прошли восемь километров. И час ждали, пока поезд прибудет, остановится и тронется. Он увидел поезд. Это его не впечатлило. Надо сказать, я был очень разочарован, что его не впечатлил паровоз.

Освобождение

Когда немцы начали проигрывать в войне, они пришли в большом количестве. Они принялись рыть траншеи по всей стране, в частности поблизости от деревни, где я находился, но не в самой деревне. Впрочем, лопатами работали не они. Их было иногда видно, потому что они руководили работами, которые выполняли согнанные на принудительные работы иностранцы — испанцы или итальянцы. Не знаю их статуса — были ли они пленными или нет. В то время я вернулся к Путекам в Краков. Освобождение я встретил у них.

К концу войны все стало происходить довольно быстро. Начали доноситься слухи о поражениях немцев. Я снова увидел, как пролетают самолеты, но теперь над Краковом. Звук был таким же, очень низким и далеким. А однажды завыла сирена. При шлось спускаться в погреб, опять превратившийся в бомбоубежище. Мы оказались там вместе с другими людьми, которые случайно проходили мимо и попросились к нам. Помню одного или двоих мужчин и нескольких женщин. И мы просидели там взаперти, кажется, день и ночь — или даже два дня и ночь. Уже не помню точно, но довольно долго. Несколько раз звучала воздушная тревога, но атмосфера была довольно радостной. Мы ждали Освобождения.

В этом доме жили немецкие офицеры. Некоторые уже уехали. Теперь дом был наполовину свободен от немцев.

А еще с нами был гусь. Ему отрубили голову, и госпожа Путек сварила из него суп. Как‐то ночью кто‐то постучал в металлическую дверь убежища, к которой вел десяток ступенек. Мы все в страхе посмотрели на дверь. Наконец Путек поднялся, чтобы открыть. Кстати говоря, насколько я помню, перед этим тот, кто стучал, что‐то проорал по‐немецки. Это была шутка, чтобы нас напугать, а на самом деле пришел сосед, консьерж соседнего здания, чтобы сказать нам, что немцы ушли и в Краков вошли русские. Нас захлестнула необычайная радость. Мы вышли из под вала и поднялись в дом, потому что после убежища, где мы все сидели друг у друга на голове, можно было занять любую квартиру. Дом был пуст. Все немцы, конечно, исчезли. Они начали уезжать два или три дня назад, но тогда мы еще не знали, почему. Я, во всяком случае, не знал. А теперь понял. Дом опустел, они оставили все — и коньяк, и вина, и консервы. Так что на короткое время мы были отлично обеспечены, но вскоре есть стало нечего. В итоге нам пришлось питаться хлебными корками, остав ленными для кроликов, которых Путеки держали в садике за домом, где было что‐то вроде огорода. Некоторые куски этого хлеба лежали, наверное, год. Не знаю, нравится ли такое кроликам, но, во всяком случае, они его едят. Нам он точно не понравился. Но после войны у нас случались времена крайнего голода.

Последняя бомбардировка

Итак, мы были освобождены, но, к несчастью, однажды ночью нас еще раз бомбил немецкий самолет. Совсем рядом с домом, где мы жили, были большие казармы, и перед ними всегда стоял охранник‐немец. Теперь их занимали советские солдаты, вход охранял часовой. Через несколько дней после Освобождения я про снулся ночью, пошел в туалет и услышал самолет. Я зажег свет. Еще действовал комендантский час. И я подумал: «Мой свет заметят», — хотя окно туалета выходило на маленький внутренний дворик и снаружи заметить свет было невозможно. Но я уже вообразил себе самое худшее. И тут меня бросило в дверь — а она была из матового стекла, — я пролетел насквозь и оказался в коридоре квартиры, которую мы реквизировали на третьем этаже дома. Я не услышал шума, но понял, что на нас сбросили бомбы. Я слышал, как кричат господин и госпожа Путек, Метек, люди внизу. Мы очутились в полной темноте, нас засы пало землей. В квартире было полно земли. Мы спу стились по лестнице в темноте, боясь, что ступеньки могут где‐то обрываться. Мы ничего не видели. Мы боялись упасть. И наконец мы спустились достаточно низко, чтобы снова можно было попасть в убежище в подвале. Назавтра мы обнаружили, что на нас упало три бомбы. Одна попала в соседний дом, там убило нескольких человек. Дом был полностью выпотрошен. Наш дом задело той же бомбой, но совсем чуть‐чуть по сравнению с тем. Еще две бомбы образовали две воронки на улице, и вся земля от взрыва полетела нам в окна. Их разбило вдребезги. У меня была огромная рана на предплечье, свисал кусок плоти. Меня ранило не шрапнелью, а стеклом, когда я пролетел сквозь дверь. На следующий день я пошел в пункт неот ложной помощи — их наскоро устроили в больницах. Мне срезали свисающий кусок плоти и забинтовали бумагой. Тканевых повязок не было.

Голод и игры

После ухода немцев наступила полная нищета. Мы хотели есть... Иногда армейские полевые кухни раз давали суп или хлеб — наверное, это были кухни Советской армии, а может быть, польской, которая была воссоздана в Советском Союзе. Голодали все, но, несмотря ни на что, мы, мальчишки, весело играли. Ведь повсюду валялось огромное количество бое припасов, особенно в бараках той казармы по соседству. Часовые нас пускали. Мы выходили оттуда, неся фрагменты немецкой униформы, всякие штуки. Я вот нашел немецкую сирену с ручкой. Нам разрешали это уносить. Попадались еще большие бахилы из соломы, защищавшие солдат от холода, особенно часовых. Мы уносили их, но вот чего часовые не знали — они были полны боеприпасов, гранат, частей винтовок. И конечно, мы с этим играли. Несчастные случаи были обыденным делом. Еще мы находили ракеты всевозможных цветов — сигнальные, так их называют. Однажды, когда я играл с гранатой, я действительно натерпелся страху. Я влез на крышу гаража и бросил ее через стену на пустырь. Она не взорвалась. Мы с приятелями считали секунды — и в конце концов, через три или четыре минуты, решили посмотреть, что происходит. И как раз, когда мы обходили пустырь, раздался взрыв. Тогда я и бросил это дело. Но продолжил играть с другими вещами. Однажды я даже попался милиции. Но у меня с собой были только всякие пустяки, ни пистолета, ни гранаты, так что меня отпустили.

Конец войны

Однажды я играл на улице и вдруг услышал: «Ремо!» Мои родители жили в Париже, когда я родился, и они думали, что Роман по‐французски будет Раймон. На самом деле Роман — это Ромен. Но они назвали меня Раймоном, а в Польше произносили «Раймон» как «Ремо». Я терпеть не мог это имя. Я всегда был Романом или Ромеком — это уменьшительное от Романа. И тут вдруг — «Ремо»! Это был Стефан, один из двух моих дядьев, он выжил. Он быстро забрал меня от Путеков, и они с тетей взяли меня к себе на какое‐то время.

 

Восьмого мая война закончилась. Я помню этот день, потому что приехала младшая сестра моей тети вместе с каким‐то польским солдатом. У него была винтовка. Все палили во все стороны. Были те, кто выражал свою радость, стреляя в воздух, — особенно солдаты. Мы стояли на балконе пятого этажа. Он дал мне свою винтовку, чтобы я тоже выстрелил. Это был незабываемый момент — тогда мне еще не было двенадцати, и я до сих пор все помню. От отдачи я упал на спину. Так я и встретил конец войны.

Потом меня взяли мой второй дядя Дудек и его жена, мать моей двоюродной сестры. Они жили вместе с Горовицами, которые пережили интернирование в лагере Плашов неподалеку от Кракова благодаря списку Шиндлера. Там я снова встретил своего юного приятеля Рышарда Горовица.

Насколько я помню, они жили все вместе в двух комнатной квартире. Но, хотя мы и теснились друг у друга на головах, это было очень радостное время для всех. Для тех, кто выжил. Люди начали возвра щаться из концентрационных лагерей.

Про дядю Дудека, кажется, говорили, что в лагере Плашов он был «капо». На него подали в суд. Не знаю, так ли это. Какую должность он мог занимать? Как бы то ни было, был суд. Меня, конечно, держали в стороне от всего этого. Его признали виновным. В то же время у него случился сердечный приступ. Помню, мы с тетей навещали его в больнице, и вроде бы он был парализован. Я не переживал за него, потому что он был со мной очень суров. Он жестоко меня избивал. А я был бедным мальчишкой сиротой, которому можно было бы простить все.

Возвращение отца

Мои родители все никак не возвращались. Конечно, я с нетерпением ждал этого момента. Только об этом и думал. И вот — я тогда жил у дяди Дудека — однажды я вернулся домой, и там какой‐то мужчина сидел с ним за столом на кухне. Он пил водку. Это был мой отец. Он загорел. На нем было что‐то вроде кителя американской армии. Он посадил меня к себе на колени. Тогда я уже знал все эти истории про узников концлагерей, которые после освобождения возвращались больными и вскоре умирали. Странно, но единственное, о чем я думал, сидя у отца на коленях, — выживет ли он, нет ли у него проблем со здоровьем, как у многих других. Тогда я еще не знал, что моя мать не вернется. Я все еще надеялся. Но через несколько месяцев мы узнали, что она мертва.

Польша и антисемитизм

Я привязан к Польше — это страна, где я провел все детство и юность. Даже несмотря на проблемы анти семитизма — все же на другой чаше весов лежит тот факт, что многие люди вроде меня смогли выжить благодаря кому‐то из поляков. Одно уравновешивает другое. Польский антисемитизм в каком‐то смысле фольклорный. Поляки не отдают себе отчета в том, что они антисемиты. Конечно, во время войны находились те, кто извлекал физическую или моральную выгоду из бед евреев. Но это отдельные личности. Нельзя сказать, что в этом замешан весь народ. Все‐таки многие поляки помогали евреям во время войны.

Я не рассказывал отцу, что пережил. Он и так догадывался. Мы не говорили об этом. У нас не было ни малейшего желания об этом говорить. Мы хотели двигаться вперед.

Если меня спрашивали о матери, я не говорил, что ее убили немцы. Во время войны, в период жизни с семьей Бухала, я оказался в католическом мире. Меня очень привлекали обычаи, ритуалы, религия. Я сам почти стал католиком. После войны евреи в Польше боялись признавать, что они евреи. А поскольку они были глубоко ассимилированы, то многие скрывали свое происхождение. И продолжили скрывать. Никто и не спрашивал. После войны, когда я пошел в начальную школу, я не говорил, что я еврей. Никто и не интересовался, кто я. К тому же какое‐то время я носил фамилию Вильк. Я пережил этот кошмар благодаря семье Путеков, благодаря польским крестьянам и благодаря тому молодому рабочему, Baudienst, который дал нам с маленьким Стефаном перейти улицу. И до конца дней я буду благодарен этим людям за то, что они, по сути, спасли мне жизнь.