«Гамлет», «Белая гвардия» и «Чеховъ»: о чем нам говорит классика в современном театре
«Гамлет» в МХТ им. Чехова
«Гамлет» Андрея Гончарова удачен тем, что он актуален. Это история наших современников, созданная по мотивам пьесы Шекспира для зрителей-современников. По сути, весь спектакль — набор сторис, которые создатели просто смахивают на сцене одну за другой. Связь эпизодов совершенно формальная, как ИИ подбрасывает сюжеты разных лет и тематик, им самим сформулированную тему. По настроению это камерная семейная история. Даже не так: это история семьи у власти, которая правит так давно, что забыла, что она семья и что в семье — живые люди.
Вот Клавдий (Андрей Максимов), вооружившись огромным шаром — то ли земным, то ли гранитным надгробием, — укладывает его на голову своего брата, отца Гамлета. Чуть позже отец Гамлета, тоже Гамлет, рассказывает про змеиный яд, что влили ему в ухо. Вот принц Гамлет (Юрий Борисов), одевшись то ли в костюм спасателя (выглядит обаятельно, как Дядя Степа на пожаре), то ли в скафандр космонавта, отправляется учиться. На прощание дарит Офелии (Софья Шидловская) сувенир — пилит на станке прямо на сцене пополам деревянную табуретку и половинку оставляет себе, а половинку — ей. На первый взгляд, подарок от наследника престола придворной даме столь же бессмысленный, как часы Кендаллу Рою на день рождения от его девушки в сериале «Наследники». Но у половинки табуретки Гамлета все же есть утилитарное применение: он ею разобьет стеклянную витрину с доспехами, когда объявят, что норвежец Фортинбрасс пошел на Данию войной.
Так, у спектакля обозначаются две магистральные темы: переход власти в условиях авторитаризма (датскую монархию, как и семью Логана Роя, демократией не назовешь) и всеобщая мобилизация.
Но тут начинается новая сторис, точнее, морок из множества линий, перекрестных сюжетов в сгущающейся темноте. Красавица регентша Гертруда (Анна Чиповская), устав маяться вдовством, выбирает себя нового парня — Клавдия, брата умершего мужа. Гамлет прикидывается равнодушно-отстраненным на уровне психической немощи (в многочисленных рецензиях и зрительских откликах ему поставлен даже конкретный диагноз). Из мрака на сцене выступают контуры античного храма (художник Константин Соловьев). На ступенях храма бродит и разговаривает как живой отец Гамлета (Артем Быстров). Колонны на глазах становятся все короче, и вот уже архитрав, слева и справа по краям которого стоят мумии кошек, буквально опускается сверху на головы героев. Тьма усиливается. Действие переходит в темницу, на тот свет.
Война еще не опалила замок Эльсинор, но герои уже в подземелье, как будто идет четвертый акт оперы «Аида». Так что сцена рейва в финале в стиле режиссера Юрия Бутусова вполне может быть иллюстрацией предсмертной агонии. Но Гамлет избегает смерти и, убив Лаэрта (Кузьма Котрелев), по-богомоловски ускользает жить в лачугу, притулившуюся на руинах разрушенного храма. Ползком пробирается в свою избушку датский принц. Из трубы его убежища идет, как в лучших спектаклях Дмитрия Крымова, жидкий дымок. То ли зимовка на полярной станции, то ли выборы нового папы в Ватикане, то ли просто передышка. Финал открыт.
«Белая гвардия» в Малом театре
Если в «Гамлете» победа тьмы и бегство из подземелья выглядят как усмешка судьбы, фарт Гамлета, то «Белая гвардия» в Малом театре сразу заявлена как невозможность возвращения к мирной обыденной жизни, семейной атмосфере, теплу человеческих чувств. Спектакль выстроен как хроника обреченных.
Под названием романа Михаила Булгакова инсценируют редакцию пьесы «Дни Турбиных», сделанную в 1926 году с многочисленными правками по замечаниям советских критиков. Апокриф свидетельствует: пьесу даже снимали из репертуара МХТ, но за нее заступался лично Сталин. Вот этот текст и поставил в Малом театре режиссер Алексей Дубровский, назвав его почему-то «Белой гвардией». Вышло рассчетливо жестко, сухо — так, как Константин Богомолов в 2023 году поставил в Театре на Бронной пьесу Виктора Розова «Вечно живые». Тогда театры совпали: в Театре на Бронной пьесу Розова показал Богомолов под названием «Вероника», где все эмоции были спрятаны, выхолощены, а салют в финале звучал как выстрелы, а в Малом эту же пьесу инсценировал Андрей Житинкин — вышел спектакль «Летят журавли», где кадры Бессмертного полка переходили в военную хронику Москвы 1941 года. У Житинкина эмоции били через край.
В этой «Белой гвардии» никакой «гвардии» уже нет. Есть кучка отщепенцев, лузеров, которые теряют своего командира: полковник Алексей Турбин (Игорь Петренко) отсылает товарищей прятаться от захвативших город петлюровцев к себе домой, а сам гибнет, прикрывая отступление. Его лежащее лицом вниз тело в серой шинели — пожалуй, самая сильная сцена в спектакле.
В спектакле много такого, от чего зал замирает, будто боясь дышать. Впрочем, за инфернальность в этой инсценировке ответственность прежде всего лежит на художнике Максиме Обрезкове и художнике по свету Дамире Исмагилове. Композитор Александр Чайковский написал музыку к спектаклю. Втроем они создают атмосферу, где все очевидно предрешено. И это еще до того, как выводят ровными рядами на авансцену юнкеров в белых смертных рубашках (художники по костюмам Мария Данилова и Денис Шевченко).
Пространство сцены разрезано на три горизонтальные слоя: люди как тела внизу, дальше, над ними, — утраченный рай, семья, откуда выход только вниз, в темень, в смерть (разве что раненому Николке (Денис Косиков) удается вернуться назад, в квартиру. А над квартирой, над домом — тоже чернь, вывороченные кверху корнями деревья и падающие на них фонари Андреевского спуска. Как левитирующий предмет, как космическая станция «Союз», висит квартира Турбиных в черной мгле и не может ни сохранить, ни защитить своих обреченных обитателей.
«Чеховъ. Вишневый сад. Нет слов!» в СТИ
Делать постановки об ушедшем навсегда и невозвратном начали, конечно, не в сезоне 2025/26. Хотя осенью 2024 года спектаклем «Чеховъ. Вишневый сад. Нет слов!» театр СТИ открыл свой юбилейный сезон, одним из первых поймав настроение времени. Действие «Вишневого сада» в постановке Сергея Женовача и его постоянного соавтора художника Александра Боровского отсылает к событиям до 1861 года, когда случилась «воля» — она же «несчастье», по словам Фирса.
Спектакль начинается с занавеса: красного, бархатного, парадного. Его к приезду Раневской медленно, по-хозяйски оглаживая, распрямляя замявшиеся сладки, раскрывает Фирс (Юрий Горин). И делает это так долго, неспешно семеня, что уже к середине сцены в рядах зрителей вскипает недовольство: «Ну как затянуто!». Что поделать: Фирс был стар и неуклюж уже по меркам 1903 года, при написании пьесы, и раздражал и помещицу Раневскую, и ее брата Гаева. Он — отжившая свое архаика еще в начале прошлого века, 100 с лишним лет назад.
И он же — единственная живая связь Раневской с ее имением, с ее прошлым. Он — очевидец ее грехов, падений и несчастий. А перед веком XIX с его моральными рамками у Любови Раневской (Ольга Калашникова) много проступков. Это не только любовник-альфонс в Париже, но и брак с мещанином. Пустым, неродовитым человеком, умершим от любви к шампанскому. И этот же Фирс — не более реальный, чем убитый отец Гамлета, — носитель особой радости и теплоты жизни, идиллического бытования старосветских помещиков. Не случайно, оказавшись в своем старом доме, герои будто впадают в детство, и Чехов вслед за старшими классиками Пушкиным и Толстым утверждает: так легко всех любить, и если счастье возможно, то оно в единообразии житейских событий.
Но для Раневской, а следом за ней и всех домочадцев, путь к возвращению в рай детства закрыт. Прошлое умерло и она вместе с ним, с тех пор как в усадьбе утонул ее шестилетний сын Гриша. И сладкий сон забвения невозможен.
«Вишневый сад» в СТИ повествует о невозможности жить без любви и невозможности пополнения запасов любви в прошлом. Он — о живых мертвецах. Вот грузчики выносят коробки, дорожные сундуки, чемоданы, шляпные картонки. Весь багаж дотошно воспроизведен согласно моде и истории начала XX века. Сундуки, чемоданы, саквояжи помечены логотипами Louis Vuitton и инициалами владелицы LR. Вся эта дорожная утварь загромождает сцену, почти дословно повторяя композицию картины Рене Магритта «Перспектива II, балкон Мане». Там, где художник повторил сюжет картины Эдуара Мане, но разместил вместо группы мужчин и женщин на балконе собрание гробов в позах людей. Герои спектакля так и топчутся вокруг своих сундуков и чемоданов. Как предметы покорны грузчикам, так персонажи пьесы не в силах сопротивляться ходу событий.
Отчаянную попытку выйти из своего сундука делает Раневская (Ольга Калашникова). С рыдания она обращается к Лопахину, и вот они все ближе и ближе на скамейке, и голова несчастной напуганной женщины клонится к мужскому плечу. Но как от привидения отпрыгивает от рыдающей барыни нувориш Лопахин.
Эпоха уже умерла и заколочена. И даже Лопахин (Иван Янковский), человек с умом и харизмой, очевидно любимчик публики и постановщиков (Александр Боровский не смог отказать себе в удовольствии и в какой-то момент надел на него пальто, точь-в-точь как в «Ностальгии» Тарковского носил Олег Янковский, дедушка Ивана) не в силах ее спасти. Все уезжают, дом заколачивают, сундуки выносят. В убежище остается только Фирс. Больной и слабый, сколько-то он сможет там протянуть. И это сентиментальное прощание не только с героями «Вишневого сада», но и с кумирами прошлого, с юношеским идеализмом Женовача и Боровского, которые словно признаются: да, мы тоже верили, что искусство спасет мир.