К сожалению, сайт не работает без включенного JavaScript. Пожалуйста, включите JavaScript в настройках вашего браузера.

«Тайно перевозить людей»: как будущий папа Франциск противостоял аргентинской хунте

Папа Римский Франциск в молодости (Фото DR)
Папа Римский Франциск в молодости (Фото DR)
В студенческие годы в Буэнос-Айресе Хорхе Марио Бергольо — будущий папа римский Франциск — работал в исследовательской лаборатории под руководством Эстер Баллестрино де Кареага — марксистки-эмигрантки из Парагвая, погибшей в годы аргентинской военной диктатуры. Ее наставничество сформировало политическое мышление молодого Бергольо: когда хунта начала «грязную войну» — массовые репрессии против несогласных, он не остался в стороне, спасая людей, которым грозила смертельная опасность. Forbes Life публикует отрывок из автобиографии Франциска «Надежда», вышедшей в издательстве «Альпина Паблишер»

Папа римский Франциск (Хорхе Марио Бергольо) изначально намеревался опубликовать эту книгу только после своей смерти, однако вызовы нашего времени заставили его сделать это при жизни. Теперь эти мемуары стали его духовным завещанием.«Надежда» — первая автобиография в истории, написанная понтификом.

Франциск писал ее шесть лет, охватив путь от эмиграции итальянских предков в Латинскую Америку, детства в Буэнос-Айресе до поиска призвания, священства и понтификата. Франциск говорит откровенно о важнейших вопросах нашего времени: войнах, миграции, экологическом кризисе, положении женщин и будущем церкви, а также о своих решениях, сомнениях и внутренних противоречиях.

С разрешения издательства «Альпина Паблишер» Forbes Life публикует отрывок из его автобиографии.

Книга «Надежда»

Учеба продолжалась, а вместе с ней — работа в исследовательской лаборатории по утрам. И мне это нравилось. Моей начальницей была замечательная женщина — Эстер Баллестрино де Кареага, специалист в области биомедицины и фармацевтики. Работая с колбами, реагентами и микроскопами, она научила меня не только культуре труда, но и необходимой для этого скрупулезности. Поспешность, с которой я порой приносил результаты исследований, вызывала у нее подозрения: «А этот тест ты тоже сделал?» — спрашивала она. Я отвечал, что не вижу необходимости, ведь все предыдущие анализы ясно указывали на определенный результат. «Так не годится, — возражала она, — в нашей работе скрупулезность и точность — это всё. Научные выводы должны подкрепляться эмпирическими данными».

 

Но эта великая женщина сделала для меня еще больше. Она научила меня думать, в том числе о политике.

Она родилась в 1918 г. в городе Энкарнасьон (Парагвай), получила высшее педагогическое образование и стала активисткой Революционной фебреристской (февралистской) партии, движения за эмансипацию, а также движения сельских тружеников. Марксистка, попавшая под прицел властей и латифундистов, преследуемая при диктатуре президента Ихинио Мориниго, она выбрала изгнание в Аргентину, где вышла замуж и родила трех дочерей, с которыми я до сих пор поддерживаю связь.

Когда мы познакомились, Эстер было 35, мне — около 17. Это были годы знаменитого дела Розенбергов — американской супружеской пары еврейского происхождения, приговоренной к смертной казни в США. Арестованные в разгар маккартизма, они были признаны виновными в передаче Советскому Союзу документов по разработке атомной бомбы. Процесс был запутанным, эмоциональным и спорным. Дело глубоко взволновало мировую общественность: развернулась масштабная международная кампания с обращениями о помиловании при участии американского писателя Дэшила Хэммета, немецкого поэта и драматурга Бертольта Брехта, Пабло Пикассо, Фриды Кало, Жан-Поля Сартра, Альберта Эйнштейна и даже Папы Пия XII. Но все было напрасно. Супругов казнили на электрическом стуле в тюрьме Синг-Синг. Дело Розенбергов стало одной из первых тем наших дискуссий с Эстер, которая рассказывала мне об этом деле, попутно излагая свою точку зрения.

Она давала мне книги, подталкивала расширять кругозор новой литературой. В те годы unidad básica (местные штабы перонистского движения), как и комитеты радикалов и социалистов, были очагами политической культуры, которую активно развивали. Мне нравилось бывать во всех этих местах. Я даже читал журнал La Vanguardia, распространяемый социалистами на улицах. Когда Эстер приносила коммунистическую газету Nuestra Palabra, я читал и ее, хотя не со всем соглашался. Мы обсуждали прочитанное, и это побуждало меня думать. Эстер была порядочной женщиной, совершенно не фанатичной, к тому же с прекрасным чувством юмора. Меня также интересовало социальное искусство, культурная и политическая деятельность Народного театра Леонидаса Барлетты, который давал представления в подвале на улице Диагональ Норте.

 

Однажды я сказал, что коммунисты украли наше знамя, потому что знамя бедных — христианство. И это не подлежит сомнению: Евангелие от Матфея, содержащее протокол, по которому нас будут судить, появилось куда раньше Ленина. Во всех смыслах.

Тот, кто верит в Бога, в Иисуса Христа, знает, что сердце Евангелия — благая весть для бедных. Достаточно просто почитать Священное Писание. Иисус говорит предельно ясно: «...Он помазал Меня благовествовать нищим и послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу...» (Лк. 4:18). Благовествовать нищим, тем, кто нуждается в спасении и отвергнут обществом. Читая Евангелие, видишь, что Иисус отдавал предпочтение отверженным — прокаженным, вдовам, сиротам... И грешникам тоже... В этом мое утешение. Ведь грех — это тоже нищета, требующая искупления, рабство, от которого нужно освободиться.

Я родился и вырос в «радикальной» семье. Мой дед по материнской линии был радикалом 1890-х, одним из тех, кто устроил Революцию в парке, которая в конце XIX в. привела к падению президента Мигеля Хуареса Сельмана.

В каком-то смысле наша семья была «элитной», что немного парадоксально, ведь мы вовсе не были богачами. Скорее бедняками, которые поднялись по социальной лестнице до среднего класса, а порой с грохотом скатывались обратно. В 1946 г., когда в Италии, к радости дедушки Джованни, голосовали против монархии и провозглашали республику, в Аргентине начинался долгий, сложный и многогранный опыт перонизма. А мои родные, все до единого, были антиперонистами. Заместителем Хуана Перона был Ортенсио Кихано, и нас, детей, научили петь: «Перон, Кихано — двое с грязными руками!» Потом, годам к 15, я начал интересоваться социальными реформами Перона и проникся к нему некоторой симпатией. Помню, в одно воскресенье мы обедали у дедушки с бабушкой по материнской линии. Там был дядя Гильермо, предприниматель, хороший человек, муж тети Каталины. Он очень много говорил, злословил, ругал Перона и никак не мог остановиться... Мне надоело слушать эту заезженную пластинку, и я взорвался: «Да какое вы имеете право! — вскричал я. — Вы богач, что вы знаете о бедных, об их проблемах и страданиях!» А он еще и на Эвиту нападал, называя ее женщиной легкого поведения, потому что она была актрисой. А я ему: «Зато она помогает бедным! А вы, вы помогаете бедным?!» Мы осыпали друг друга оскорблениями, ситуация накалялась. В конце концов я схватил сифон с сельтерской и плеснул ему в лицо. Тетя вывела меня из комнаты, и только тогда буря утихла. Потом я, конечно, извинился. Но это стало своего рода публичным крещением моей политической страсти, хотя вода досталась не мне. В первоначальной формулировке перонистской доктрины, кстати, прослеживается связь с социальным учением Церкви. Перон передавал свои речи Николасу Де Карло, который в те годы был епископом Ресистенсии в провинции Чако, чтобы тот прочитал их и сказал, согласуются ли они с церковной доктриной.

Политика всегда волновала меня. В бывшей Югославии говорили: «Два словенца — хор, два хорвата — парламент, два серба — армия». А два аргентинца, добавлю я, — внутренний конфликт.

Но главное — это была моя первая открытая реакция в защиту бедных. Напряженность — социальный аспект, который впоследствии я искал и все чаще находил в Церкви, в ее учении, призывающем бороться против любой несправедливости, не поддаваясь идеологической колонизации или культуре безразличия.

Эстер Баллестрино де Кареага была необыкновенной женщиной. Я очень ее любил. Когда началась guerra sucia (Грязная война (исп.) — общее название инструментов государственного терроризма (массовые похищения, пытки, казни без суда и следствия), применявшихся аргентинскими военными диктатурами с 1976 по 1983 г. — Прим. ред.) — жестокая программа репрессий, подавившая в стране любое инакомыслие в культурной, политической, социальной, профессиональной и университетской среде, — петля вокруг ее шеи начала затягиваться. После государственного переворота 24 марта 1976 г., в результате которого власть в стране захватили военные во главе с Хорхе Рафаэлем Виделой, Эстер обратилась за помощью в Управление Верховного комиссара ООН по делам беженцев. Она получила статус беженца, но даже этого оказалось недостаточно для ее защиты: квартиру неоднократно обыскивали, а родственников арестовывали.

13 сентября 1976 г. похитили зятя Эстер — Мануэля Карлоса Куэваса, мужа дочери Мабель. 13 июня 1977 г. арестовали 16-летнюю дочь Ану Марию, которая была на третьем месяце беременности. Через месяц Эстер пришла в редакцию Buenos Aires Herald, чтобы заявить об аресте и исчезновении дочери. Всех поразили так хорошо мне известные твердый взгляд и властность, с которой она говорила. В октябре, после четырех месяцев кошмара, Ана Мария вернулась домой. Ее истязали в подпольном центре содержания под стражей «Клуб Атлетико» — это полицейский склад, превращенный в тюрьму. Она рассказала, что арестованных заковывали в цепи и на полную громкость включали нацистские гимны и речи Гитлера, чтобы заглушить крики истязаемых. На Ану Марию надевали капюшон, раздевали, били, пытали электрическим током, подвешивали за руки и ноги, душили пластиковыми пакетами, прижигали сигаретами. Изнасилование было неотъемлемой частью пыток, но Ана Мария избежала этой участи благодаря находчивости: когда палачи сорвали с нее одежду, они увидели на теле девушки кожный микоз.

 

— Что это у тебя? — спросили ее.

Ана Мария опустила глаза. Она была умной девушкой и ответила:

— Мне стыдно говорить...

— Что у тебя? — орали мучители. — Говори!

— Проказа, — едва слышно произнесла девушка.

— Ты прокаженная?

— Да...

После этого ее снова заковали в цепи.

Зять Эстер, которого схватили за несколько месяцев до Аны Марии, пропал без вести. Он стал одним из 30 000 аргентинских desaparecidos (Исчезнувшие (исп.) — политические заключенные, пропавшие без вести в период военной диктатуры. — Прим. ред.). После освобождения дочери Эстер позвонила мне. Я тогда был провинциалом Аргентины и преподавал в Высшем колледже Сан-Мигеля в Кордове. Она сказала: «Моя свекровь при смерти, ей очень плохо, и я хочу, чтобы ты соборовал ее. Можешь приехать ко мне?» Никто из их семьи не был верующим, кроме свекрови. Мне все это сразу показалось странным. Я понял, что дело тут в другом, и поехал к Эстер. Едва я переступил порог, как она раскрыла истинную причину спешки: у нее была богатая библиотека — книги, которые она ценила, читала, изучала, подчеркивая важные места. Среди них много политической, социологической и марксистской литературы. Теперь эти книги могли усугубить ее положение, ведь за ней следили. Эстер спросила, есть ли у меня место, где можно спрятать и сохранить ее библиотеку. Я ответил утвердительно. Мы погрузили книги в машину, и я отвез их на склад колледжа.

Эстер вывезла в безопасное место пожилую свекровь и трех дочерей — сначала в Бразилию, потом в Швецию, где Ана Мария родила девочку. Дочери просили мать остаться с ними в изгнании, но Эстер отказалась. Те, кто знал эту необыкновенную женщину, не удивились. «Я буду бороться, пока не найдутся все, потому что все desaparecidos — мои дети», — говорила она. Эстер была одной из основательниц движения «Матери площади Мая» и с самого начала сотрудничала с ассоциациями родственников политзаключенных и пропавших без вести.

8 декабря 1977 г. Эстер похитили агенты политической полиции у церкви Санта-Крус. Ей было 59 лет. Никто из любивших эту женщину больше никогда не увидел ее живой.

В июле 2015 г. во время апостольского визита в Парагвай, в нунциатуре в Асунсьоне, я встретился с двумя дочерями Эстер — Аной Марией и Мабель. После 1977 г. я переписывался с их отцом, Раймундо Кареагой, вплоть до его смерти. Он вернулся в Парагвай в 1984 г., при диктатуре генерала Альфредо Стресснера. Для переписки он дал мне вымышленное имя — Нахир Леал, на которое я отправлял ему письма.

Мы обнялись. «Наша молодежь бунтует, и вы тоже», — сказали Мабель и Ана Мария. Я ответил, что для продолжения этой борьбы мне всегда будет нужна их помощь. Они подарили мне фотографию: Эстер в лаборатории Хикетьер-Бахман со своими сотрудниками, среди которых был и я — в белом халате, с мальчишеским лицом, молодой Хорхе. А вместе с фотографией — поэтический текст Галеано:

«Матери площади Мая», женщины, рожденные своими детьми, — греческий хор этой трагедии...

— Я просыпаюсь и чувствую, что он жив, — говорит одна, говорят все.

— К утру надежда постепенно угасает. В полдень он умирает. После обеда воскресает. Тогда я снова верю, что он придет, и накрываю на стол, но он снова умирает, и ночью я засыпаю без надежды. Я просыпаюсь и чувствую — он жив...

Их называют сумасшедшими.

О них обычно не говорят. Ситуация нормализовалась, доллар подешевел, и некоторые люди — тоже. Безумные поэты отправляются к мертвым, а нормальные целуют меч, молчат и рассыпаются в похвалах.

Совершенно нормально, когда министр экономики охотится на львов и жирафов в африканской саванне, а генералы — на рабочих в пригородах Буэнос-Айреса. Новые правила языка предписывают называть военную диктатуру «Процессом национальной реорганизации».

Третья дочь Эстер, которая носит имя матери, до сих пор живет в Швеции.

Много лет спустя вскрылись подробности операции, в ходе которой в первые дни декабря 1977 г. похитили Эстер. Оказалось, что в их группе был предатель. Он сумел втереться в доверие к родственникам пропавших и активистам, собиравшимся в церкви Санта-Крус. Он представлялся Густаво Ниньо, его прозвали белокурым ангелом за светлые волосы и голубые глаза. Говорили, что он часто рассказывал о брате, который тоже сгинул в какой-то военной мясорубке. Порой Ниньо оставался поговорить по душам с монахинями на церковном дворе. Поцелуй в щеку был условным знаком — так он помечал тех, кого следовало похитить. Человек, представлявшийся Густаво Ниньо, на самом деле был Альфредо Астисом, офицером аргентинского военно-морского флота. За два дня вместе с Эстер схватили всю «группу Санта-Крус», в том числе Асусену Вильяфлор и Марию Понсе де Бьянко, двух других основательниц движения «Матери площади Мая», а также двух французских монахинь из миссии Нотр-Дам-де-ла-Мотт: Алису Домон, известную как сестра Кэти, и Леони Дюке. Миссия направила их к беднякам в трущобы Буэнос-Айреса. Племянница Леони Дюке — Женевьева Жаннингрос из конгрегации «Малые сестры Иисуса», с которой я поддерживаю связь, — уже больше 50 лет живет в трейлере в римском луна-парке. Я дважды навещал ее, уже будучи Папой: походная плитка, множество книг, разбросанные бумаги, тонкий матрас на полу — свидетельница Евангелия среди ярмарочных артистов и циркачей.

 

В те дни группа готовила петицию со списком desaparecidos и требованием к правительству раскрыть места заключения. Петиция была опубликована в газете La Nación 10 декабря 1977 г., в день исчезновения двух монахинь. Среди подписавших значился и мнимый Густаво Ниньо. Через 34 года его приговорят к пожизненному заключению.

Я всеми способами пытался добыть информацию, как и во многих случаях, когда масштаб происходящего начинает проясняться. Искал сведения об Эстер, о двух французских монахинях и еще об одном знакомом парне, которого тоже схватили по доносу фальшивого Густаво Ниньо в те же дни. Его звали Ремо Карлос Берардо — художник, идеалист, прекрасный парень. Он вырос в баррио Ла-Бока, где его все знали. У него было пять братьев. Младший из них, Амадо, банковский служащий, исчез пятью месяцами раньше. Он работал вместе с отцом Карлосом Мухикой — священником-мучеником, убитым пятью выстрелами 11 мая 1974 г. у портовой церкви Сан-Франсиско-Солано в Вилья-31, где он только что отслужил мессу. Ремо Берардо начал посещать собрания «группы Санта-Крус» в том числе и для того, чтобы искать брата.

Но все они исчезли. По некоторым свидетельствам последующих лет, Эстер вместе с двумя другими «матерями» и французскими монахинями 10 дней подвергалась нечеловеческим пыткам в секторе «Капуча» центра содержания под стражей ESMA (Escuela Superior de Mecánica de la Armada — Школа механиков ВМС), зловещего места в самом центре Буэнос-Айреса. 17 или 18 декабря женщин усыпили, погрузили в самолет и сбросили живыми в море у побережья Санта-Тереситы, в 200 км от столицы. Один из многих «полетов смерти» — обычная преступная практика диктатуры. Смерть наступала от удара о воду.

Мы стучались в каждую дверь — с гневом, болью, отчаянием и огромным разочарованием. И повсюду натыкались на ложь и дезинформацию.

Ради двух священников-иезуитов, Орландо Йорио и Франца Ялича, которых продержали под стражей почти пять месяцев, я перепробовал все. Даже отслужил мессу для Виделы. После первой формальной и бесплодной встречи, во время которой Видела делал пометки и обещал «провести расследование», я решил попробовать другие пути. Выяснил, какой военный капеллан будет служить в резиденции Виделы мессу, на которой будет присутствовать вся его семья, и попросил священника притвориться больным. Я отправился туда вместо него и после службы настойчиво потребовал от Виделы принять конкретные меры. А когда во Флоресе поползли слухи, что два священника похищены оперативной группой ВМФ, я дважды обращался к адмиралу Эмилио Массере, чтобы разобраться в ситуации и добиться освобождения. Они тянули время, отрицали, уви-ливали от ответа. Я разозлился и заявил: «Мне нужно, чтобы они вернулись живыми!»

 

К счастью, в конце концов они вернулись.

Но были тысячи убийств, пыток, исчезновений. «...съедающие народ мой, как едят хлеб», — говорит псалмопевец (Пс. 13:4). Малейшего повода было достаточно, чтобы разделить участь страдальцев, потому что режим превратил доносы в систему.

Это были страшные годы, невероятно напряженные и для меня: приходилось тайно перевозить людей через блокпосты неподалеку от военной базы Кампо-де-Майо, отвечать за жизни людей, за общее спасение. По просьбе уругвайского священника я организовал побег молодого человека, которому на родине грозила смерть.

Он прилетел в Буэнос-Айрес по фальшивым документам. Я встретил его на своей машине, уложил на пол между сиденьями, накрыл толстым одеялом и, миновав так три блокпоста, довез до колледжа в Сан-Мигеле. Когда мы приехали на место, я заставил его снять обручальное кольцо (парень был женат) и представил как молодого человека, приехавшего в колледж для духовных упражнений, чтобы подумать о священстве. Лучше всего было не замешивать в это дело лишних людей. Он прожил у нас неделю, пока готовился его отъезд в Бразилию. Одним ранним утром я одел парня в сутану, дал свое удостоверение личности (мы были немного похожи) и отвез в аэропорт Ньюбери, где он должен был сесть на рейс в Фос-ду-Игуасу, бразильский город на границе. Мы оба понимали: если его раскроют, то убьют, а потом доберутся и до меня. Слава Богу, все прошло благополучно, парень спасся, дождался в Бразилии падения диктатуры и наконец вернулся домой. Он до сих пор жив, даже писал мне в Ватикан... Но эмоционально это было очень тяжело. Почти год со мной работала психотерапевт — очень мудрая и талантливая еврейка, которая уже консультировала меня по вопросам тестирования семинаристов. Я приходил к ней раз в неделю, и ее советы всегда были полезны. Я помню их до сих пор, и они все еще помогают мне.