Маркиза ищет сирийскую кошку: как обзаводились питомцами в Средневековье

Откуда брались питомцы
В Средневековье питомцем можно было обзавестись, получив его в подарок, купив — или дождавшись приплода от своих животных. Существовали и более редкие способы, в частности кража. Судебное дело 1294 г. в Чалгрейве, в Англии, подробно описывает, как некий «Уильям Инглейс подал жалобу на Джона Сейли и его сестру Кристину за то, что они удерживали некоего кота в ущерб Уильяму, каковой ущерб он не понес бы добровольно и за 6 пенсов». В экземплуме XIII в. епископ Парижа вынужден был рассудить спор двух клириков, которые претендовали на одну и ту же собаку, причем первый обвинял второго в краже. Первый клирик учил собаку ходить на передних лапах, но второй похитил ее, дал ей новое имя и стал учить ходить на задних лапах. Епископ решил присудить собаку вору, поскольку собака повиновалась ему, откликалась на данное им имя, а законного владельца игнорировала.
Дарение питомца
Чаще всего питомцем обзаводились, получив его в подарок. Однако непросто определить, какие животные, формально подаренные, впоследствии рассматривались новыми владельцами как питомцы; например, борзую могли подарить для охоты, но это не мешало ей впоследствии стать и питомцем. Если мы ограничим свое внимание животными, содержавшимися исключительно как компаньоны (комнатными собачками, птицами в клетках, обезьянами), то увидим, что обмен такими питомцами среди богатых определялся гендерными и статусными условностями и, как правило, охватывал лишь женщин и клириков.
Сообразно статусу получателя питомец мог быть и дорогим привозным животным. В расходных книгах Элеоноры Кастильской, супруги короля Эдуарда I, за июнь 1290 г. есть запись о присланных в подарок принцессой Салерно попугаях; позднейшие записи относятся к расходам, связанным с этими птицами, и с выплатами ухаживавшим за ними слугам. В 1419 г. Жанна Наваррская, королева Англии, также отправила «папегея» (papegeay) своей невестке, герцогине Бретани. Попугаи были дорогостоящей экзотикой: дарение такого животного отражало высокий статус обеих сторон.
Дарение питомцев знатным женщинам было обычной и социально приемлемой практикой. В питомце видели идеальный подарок, который получательница точно оценит. В 1413 г. герцог Бургундский подарил четырех маленьких обезьянок Изабелле Баварской, королеве Франции. Той же королеве в 1416 г. группа детей подарила котенка, возможно, на публичном мероприятии. Мария Клевская, мать Людовика XII, получила трех маленьких собачек от французского рыцаря Жана Ремона в 1475 г.; Елизавета Йоркская получила попугая от некоего Уильяма ап Хауэлла в 1502 г.
Если, напротив, женщина дарила животное светскому мужчине, оно почти никогда не относилось к категории исключительно компаньонов. Мы знаем из расходных книг королевы Элеоноры, что в 1290 г. она получила от принцессы Салерно попугаев и подарила 17 оленьих гончих королю Франции. Светские мужчины также не дарили друг другу животных, считавшихся питомцами: подарок должен был быть «правильным» с точки зрения гендера. Это могли быть животные, предназначенные для охоты, в особенности гончие, ловчие птицы и лошади, иллюстрацией чему служит прекрасный сокол, посланный Флорисом V, графом Голландии, в 1290 г. через Ла-Манш Эдуарду I. Или же это могли быть экзотические животные, символизировавшие королевскую власть и предназначавшиеся для содержания в зверинце. Так, в 1254 г. король Франции Людовик IX прислал английскому королю Генриху III слона, которого определили в королевский зверинец в Тауэре, наряду с леопардами, львами и белым медведем, подаренным норвежским королем Хаконом IV.
Один из рассказов в сочинении «О забавах придворных» (De nugis curialium) писателя XII в. Вальтера Мапа повествует об обмене животными, приведшем к ужасающим последствиям. Согласно этой истории, король-карлик, у которого гостил древний английский* король Херла, подарил гостю маленькую охотничью собачку. Карлик велел Херле держать собачку на руках, как избалованную комнатную моську. Подарок оказался проклятым, и Херла со своими людьми был обречен вечно скитаться, поскольку они не могли сойти с коней, пока собачка не спрыгнет с рук Херлы, а этого не происходило.
Питомцев могли отдавать и не по собственной воле, вынужденно. Леди Лайл, жена Артура Плантагенета, виконта Лайла, и гордая владелица маленькой собачки по кличке Пуркой, была вынуждена расстаться со своим любимцем в пользу Анны Болейн, несмотря на привязанность к нему. Джон Хасс, состоявший в свите короля, написал леди Лайл 7 января 1534 г., настаивая на обмене: «Ничего не поделать, ваша милость непременно должна расстаться со своим маленьким Пуркоем, что, как мне ведомо, немало опечалит вашу милость». Леди Лайл уступила давлению и отдала свою собачку королеве. Пуркой, должно быть, прибыл в дом королевы к 20 января, поскольку сэр Фрэнсис Брайан в письме лорду Лайлу просил его поблагодарить жену за «ее маленькую собачку, которая была так кстати и так пришлась по нраву королеве, что пробыла у меня на руках не более часа, когда Ее Величество забрала ее у меня».
Клирики часто получали питомцев от самых разных лиц, включая других клириков, просителей и прихожан. Джон Бромьярд прочел множество проповедей о князьях церкви, которые обожают получать в подарок питомцев и радуются, когда люди подносят им собак, птиц, фрукты и другие дары вместо своих душ.
Помимо этого, питомцы как подарки влюбленных друг другу — распространенный мотив рыцарских романов, и лучшим примером тому служит волшебная собачка (Feenhündchen), подаренная Тристаном Изольде в «Тристане» Готфрида Страсбургского (XIII в.).
Покупка питомца
Сведений о непосредственной покупке питомцев мы имеем очень мало, возможно, потому, что они редко стоили дорого и сумму не считали нужным записывать. В расходных книгах Элеоноры де Монфор, графини Лестерской, за 1265 г. указаны затраты на покупку и кормление многих животных, от лошадей до гончих, но, судя по всему, только две записи относятся к приобретению питомцев. Первая — о покупке кошки в феврале 1265 г., когда графиня была в замке Одиэме; в той же строке записана покупка молока для комнатных собачек. Вторая запись в июле того же года посвящена приобретению другого кота, в Дувре; это животное также предназначалось для личных покоев графини (ad cameram), и, вероятно, его держали как домашнего любимца, хотя, без сомнения, и кот, и кошка ловили также мышей.
Стоимость кошек, если только речь не шла о привозных экзотических породах, обычно была невелика. Коты, купленные Элеонорой де Монфор, обошлись ей самое большее в несколько пенсов. Довольно необычное исключение из правила можно найти в раннесредневековом ирландском юридическом тексте «Кошачьи разделы» (Cat ̇slechtae), где кошка оценивается в три коровы, если умеет мурлыкать и ловить мышей. Кошка, которая умела только мурлыкать, стоила полторы коровы. Котенок оценивался в одну девятую стоимости кошки, пока его не отлучали от матери. Домашним собакам в древнеирландских юридических текстах обычно назначалась та же цена, что и охотничьим — два сета. Одно из предназначений домашней собаки, принадлежащей женщине, согласно этим текстам, — охранять хозяйку от фей (túaithgeinti) в процессе родов. Поэтому, если кто-то убьет в это время домашнюю собаку женщины, он должен в качестве возмещения за животное выплатить его стоимость и нанять священника для чтения Писания у постели роженицы. Добавим, что собака монаха, ведающего монастырской гостиницей (briugu), стоила одну треть «цены чести» своего хозяина, при условии, что она сопровождала его и сторожила у его изголовья.
Валлийские законы Хивела Доброго, короля Дехейбарта в X в., определяли стоимость кошки в зависимости от ее возраста. Котенок оценивался в один пенни с момента рождения до того, как открывал глаза. Когда глаза котенка уже были открыты, но он еще не убил ни одной мыши, его цена возрастала до двух пенсов, а как только он начинал охотиться, его стоимость увеличивалась до четырех пенсов. В одной из трех основных редакций валлийских законов, «Редакции Блегвирида», был описан особый ритуал для оценки королевской кошки: «Цена кошки, охраняющей королевский амбар, если она убита или украдена: ее голову кладут на чистый ровный пол, а хвост поднимают вверх, и засыпают ее пшеницей, пока та не покроет кончик хвоста. Такова и будет цена кошки». Законы Хивела, касающиеся собак, устанавливали стоимость животного в зависимости от статуса его владельца. Домашняя собака короля стоила фунт; домашняя собака знатного человека (uchelwr) — фунт; домашняя собака свободного человека — 120 пенсов, а домашняя собака раба (aillt) — четыре пенса. Хотя дикие животные, такие как барсуки или лисы, согласно валлийскому праву, не имели ценности, если их содержали как питомцев, их стоимость зависела от того, кому они принадлежали. Дикое животное — питомец короля оценивалось в фунт; знатного человека — в 120 пенсов, а свободного человека — в четыре пенса.
Торговцев, специализировавшихся на продаже питомцев, можно было найти в крупных городах. В Париже с XII или XIII в. перед порталом церкви Сент-Женевьев-ла-Петит располагалась «гильдия» продавцов птиц. Первое упоминание о парижских продавцах птиц появляется в словаре XIII в. Иоанна де Гарландии (Иоанна Английского), который писал о торговцах возле Нотр-Дам, продававших горожанам как птиц для употребления в пищу, так и птиц в клетках — соловьев, попугаев, воробьев и скворцов. К 1292 г. в Париже было пять основных продавцов птиц, а в налоговых записях города за 1292 и 1313 гг. есть записи о тех, «кто делает клетки» (qui fait cages), что указывает на существование особого ремесла изготовителя клеток, называемых cagettes, gayolles, geôles и gloriettes, для домашних птиц.
В 1483 г. Людовик XI в предчувствии смерти начал скупать питомцев и экзотических животных en masse, чтобы остановить слухи о своей болезни и уверить всех, что он в полном здравии. Лошадей, мулов, шакалов, лосей и северных оленей покупали, не считаясь с затратами: «С великими издержками он выписывал собак со всего света; мастифов из Испании, маленьких борзых сучек, борзых и спаниелей из Бретани, лохматых собачек из Валенсии, и всех он покупал дороже, чем их обычно продают».
Большинство средневековых кошек стоило недорого. Однако начиная с XIV в. через Италию в Западную Европу начали попадать кошки из Сирии. Этих животных, часто имевших коричневый с черными полосами окрас, превозносили как дорогую экзотику, поскольку европейские кошки большей частью были серыми в полоску. Такие кошки оставались экзотикой и в XVII в., когда антикварий Джон Обри записал, что Уильям Лод, архиепископ Кентерберийский, «был большим любителем котов. Ему подарили несколько кипрских кошек, т. е. наших полосатых кошек, которые продавались поначалу по 5 фунтов за штуку: это было около 1637 или 1638 г. Я хорошо помню, что обычная английская кошка была белой, иногда с голубоватыми пятнами; с отливом, вроде фаянсовой аптечной банки. Такая разновидность или порода теперь почти утрачена». В архивах семьи Гонзага в Мантуе хранится продолжительная переписка между Изабеллой д'Эсте, маркизой Мантуанской (1474–1539), и ее слугами в Венеции по поводу покупки кошек, привезенных из Сирии. Такие кошки пятнисто-полосатого окраса в то время были в Европе редкостью и пользовались большим спросом. На примере этой запутанной переписки можно понять, какие трудности возникали при покупке экзотических питомцев: приходилось сталкиваться и с неудачами, и с пропажей животных, и с кражами, и с неуступчивыми продавцами.
В 1496 г. Изабелла отправила Антонио Салимбени, жившему в Венеции мантуанцу, письмо с просьбой найти ей трех или четырех сирийских кошек, так как у нее в покоях появились крысы. Два года спустя Изабелла все еще искала кошек, а в сентябре 1498 г. получила письмо от брата Паулино из монастыря Сан-Антонио в Венеции. Он услышал о желании маркизы заполучить двух сирийских кошек и заверил ее, что сделает все возможное, чтобы выполнить эту просьбу. Месяц спустя Толоммео Спаньоло, мантуанский придворный, посещавший Венецию, рассказал, что видел сидящую на окне «прекраснейшую сирийскую кошку». Спаньоло нашел владелицу, «самую старую женщину, какую когда-либо видел», но та отказалась расстаться со своей любимицей, несмотря на предложенные деньги и упоминание имени Изабеллы. Он даже попытался договориться с сыном дамы, но тот также отказался отдать кошку матери. В расстройстве Спаньоло заключил, что оба они ослы. Однако его письмо ясно показывает преданность владельцев своим питомцам, несмотря на финансовые искушения.
Спаньоло также упомянул, что он посетил монастырь Сан-Николо с неким Джованни Гонзагой. Последний украл «сирийскую или персидскую» кошку у «бедных братьев», но, к сожалению, позже потерял ее. Изабелла по-прежнему ждала кошку, и в письме, написанном через день после того, как Спаньоло описал свои бесплодные попытки, напомнила, чтобы он привез «маленькую сирийскую кошку» по возвращении — что доставило бы ей удовольствие. В 1501 г. она ждала получения кошки от Альвизе Марчелло, другого своего корреспондента в Венеции. Марчелло передал кошку, предназначавшуюся маркизе, Франческо Тревизано, еще одному мантуанцу в Венеции. К сожалению, кошка сбежала с балкона венецианского дома Тревизано и потерялась. Тревизано написал Изабелле длинное письмо, объясняя судьбу кошки. Чтобы избежать «скандала и пересудов», явной потери лица, которая была бы неизбежна, если бы об этом «затруднении» узнал Марчелло, Тревизано обратился к Изабелле с просьбой сделать вид, что она на самом деле получила кошку, которую тот потерял. Изабелла согласилась и написала Марчелло, заверяя его, что Тревизано доставил животное.
Сирийские кошки также фигурируют в переписке Изабеллы д'Эсте с венецианским мастером Лоренцо да Павия, изготовлявшим для маркизы музыкальные инструменты. В ноябре 1498 г. Лоренцо сообщил Изабелле, что отправил самого лучшего сирийского котенка, какого смог найти, хотя постарается найти еще более хорошенького. К сожалению, котенок умер, не доехав до Венеции. Изабелле пришлось попросить Лоренцо поискать другого, «хорошенького и со множеством пятнышек». Другой корреспондент Изабеллы в Венеции, Антимако, заверял маркизу, что кошку для нее по-прежнему разыскивают. В марте 1499 г. Лоренцо преуспел и сумел отправить Изабелле «прекраснейшую сирийскую кошку из Дамаска, весьма прелестную видом», добавив в письме, что ему стоило больших усилий найти такое красивое животное. В 1501 г., все еще помня о пристрастии Изабеллы к этим животным, Лоренцо написал ей, что его брат вернулся из Дамаска с сирийской кошкой, выразив, однако, сожаление, что из двух кошек, купленных братом, ту, что была красивее, украли на галере по пути домой. Два года спустя он снова отправил Изабелле молодую сирийскую кошку, которую его брат привез из очередной поездки в Дамаск. Наконец, в 1508 г. Изабелла попросила, чтобы брат Антимако привез из следующей поездки пару сирийцев, кота и кошку.
Разведение питомцев
Получение потомства от собственных питомцев не было формальной практикой, и документальных свидетельств на этот счет мало. Однако, скорее всего, мы вправе предположить, что владельцы регулярно обменивались животными для разведения без особых сложностей, и необходимости в формальных письменных запросах просто не было. Письменная жалоба в архиве Гонзага содержит просьбу о возвращении кота, который был взят у Якобо Антонио Стеллы, арендатора дома в Кастель-Гоффредо. Кота отправили в Мантую для вязки с кошкой, принадлежавшей Изабелле д'Эсте. Автор хотел, чтобы питомец был возвращен как можно скорее, — возможно, он опасался, что маркиза привяжется к коту и оставит его у себя, среди множества привозных сирийских кошек.
В переписке флорентийки Маргериты ди Доменико Бандини с ее мужем Франческо ди Марко Датини, жившим в Прато в период с 1395 по 1402 г., кошки, принадлежавшие семье, упоминаются довольно часто. В частности, речь шла о трудностях с поиском подходящей пары для кошки, чтобы получить котят (Маргерита не смогла найти кота во Флоренции и отправила кошку к Франческо в Прато), о пересылке кошек в карете между двумя городами, о получении их в качестве подарков и об опасениях, что кошки сбегут из дома (предпринимались многочисленные попытки их привязать).
Что касается получения приплода от домашних собак, сведения об этом обнаруживаются в неизменно проясняющих любые вопросы архивах Мантуи. В письме, которое в 1511 г. Джан Джакомо Каландра, секретарь Изабеллы д'Эсте, отправил ее 11-летнему сыну Федерико Гонзаге в Рим, рассказывается, как ощенилась Фанина, одна из собачек маркизы. Изабелла решила оставить последнего щенка для Федерико, к его возвращению. Каландра описывает этого щенка как «самого милого и привлекательного в мире», рыжеватого окраса с белыми отметинами на шее, хвосте и лапах. Далее он сообщает, что щенка назвали Зефиро, с намеком на Ауру, любимую собачку Изабеллы, поскольку оба имени — греческие названия ветров. Каландра заверяет Федерико, что у него будет обученный и ласковый «красивый маленький песик» [bel cagnolo], «самый хорошенький из всех». Рождение щенков у семейных питомцев было новостью, достойной упоминания; в письме годом позже Каландра сообщил Федерико, что Мамия, еще одна из маленьких собачек его матери, только что ощенилась и что «Мамия понесла от вашего Зефиро».
