К сожалению, сайт не работает без включенного JavaScript. Пожалуйста, включите JavaScript в настройках вашего браузера.

Магия портрета: почему современники верили, что картины Репина могли убивать

Картина Ильи Репина «Иван Грозный и сын его Иван » в Третьяковской галерее (Фото Кирилл Зыков / Агентство «Москва»)
Картина Ильи Репина «Иван Грозный и сын его Иван » в Третьяковской галерее (Фото Кирилл Зыков / Агентство «Москва»)
Почему современники верили, что портреты Репина способны убивать, и есть ли в этом суеверии зерно истины? Искусствовед Галина Ельшевская рассказывает о том, как Репин сочинял биографии своим безымянным героям, почему отказывался писать реакционеров и как выбирал натурщиков для исторических картин, угадывая в человеке его будущую судьбу. Forbes Life публикует отрывок из книги «Настоящий Репин. Парадоксы Серова», вышедшей в издательстве «Альпина нон-фикшн»

Разговор о репинских портретах хочется начать не с портретов, а с картины «Крестный ход в Курской губернии» (1881–1883). Эта картина в ее окончательном варианте — было еще две предыдущие версии, как обычно у Репина, я уже говорила, что он подолгу работал, — стала знаменем передвижнического реализма. Но на самом деле она была боковым побегом другого замысла — замысла картины «Крестный ход в дубовом лесу. Явленная икона». Именно этой картиной Репин хотел одновременно и исполнить гражданский долг перед обществом, оправдать, так сказать, надежды своих старших товарищей, и показать усвоенные им во Франции уроки живописной свободы. Он вполне оценил импрессионистов, которые тогда там были главными художниками. При этом, их оценив, он, конечно же, сказал, что нам такая безыдейная живопись абсолютно ни к чему. Но оценил.

Лекции Галины Ельшевской

Приехав на свою родину, в Чугуев, чтобы писать там «Крестный ход в дубовом лесу», Репин обнаружил, что дубового леса нет, рощу вырубили. Соответственно, работа у него застопорилась. И, застопорившись, она сделалась пожизненной. Картину «Крестный ход в дубовом лесу. Явленная икона» он все-таки написал, и ее окончательный вариант относится к 1924 году. А пока что задача редуцировалась до социального анатомирования, производимого через лица и типажи. В этой паре, произносимой через соединительный союз «и», в репинском случае баланс всегда смещается в сторону лиц. То есть индивидуальное может выражать в себе социально-типическое, но всегда только через форсирование какой-то индивидуальной, именно личной фактуры.

Для «Крестного хода в дубовом лесу» Репин пишет портрет протодьякона Ивана Уланова, именуя его по своему обыкновению этюдом. Вообще он очень часто свои большие картины именовал этюдами. Возможно, это было как-то связано с его привычкой возвращаться к работам, тут оставалась некоторая лазейка для возможности доделать или переделать.

В картину «Крестный ход в Курской губернии» протодьякон не попал: Репин понял, что если он там окажется, то стянет на себя весь хор — сделается просто главным героем, а в этой картине главного героя быть не должно. Однако этюд пригодится в 1924 году для уже окончательного варианта «Явленной иконы». Очень интересно, что, характеризуя этого невероятно яркого героя словесно, Репин настаивает именно на типическом: «Этот экстракт наших дьяконов... лупоглазие, зев и рев, рев бессмысленный, но торжественный и сильный...»

Даже в названии портрета имени героя нет, это просто протодьякон, то есть типическая фигура. Но ровно так же у Репина всегда осуществляется и некая обратная процедура. Ему нужно придумать биографию и характер тем, кому суждено остаться безымянными, кто предназначен исключительно для хора, стать в этом хоре представителем, скажем так, какого-то сословия.

 

Например, два крестьянских портрета — «Мужичок из робких» и «Мужик с дурным глазом». Оба написаны в Чугуеве в 1877 году, когда, собственно, замысел картины «Крестный ход в дубовом лесу. Явленная икона» только появляется. Эти два этюда сделаны, возможно, к картине. Кажется, у Репина это единственные крестьянские типы.

Кстати, надо сказать, что у передвижников при всем их прокламируемом народолюбии крестьянских портретов очень мало. Есть немножко у Перова, немножко у Крамского, и, пожалуй, больше ни у кого. Именно поскольку эта натура незнакомая. Передвижники, в общем, разночинные интеллигенты, городские люди. То, что происходит в крестьянстве, в деревне, им незнакомо. В эту незнакомую область они предпочитают не вторгаться, они боятся в нее вторгаться, и Репин тут совершенно не исключение.

Илья Репин, Мужик с дурным глазом

Вернемся к двум крестьянским портретам. Тут интересно то, как он их называет: «Мужичок из робких» и «Мужик с дурным глазом». Уже в авторских названиях (а они действительно авторские) есть некий объем информации — легкий, первичный, но есть. Дальше Репин, называя уже других безымянных героев, тоже будет стремиться хотя бы названием вещи дать какое-то представление о портретируемом.

 

Вот это стремление перевести видимое в человеке в некоторую словесную форму — это, конечно, черта времени, времени довольно продолжительного, времени литературных приоритетов. Я уже говорила про Розанова, который сочиняет биографии — совершенно фантастические, надо сказать, — всем героям «Манифестации». А, например, Стасов смело предполагает у мужичка из робких кистень и «десяток загубленных душ на совести», но мы ведь ничего о нем не знаем, это чистый домысел, чистая фантазия.

В записях у Репина есть целая новелла про горбуна, героя «Крестного хода в Курской губернии». Более того, он там действительно, пожалуй, единственный почти солирующий герой. Горбуна мы сразу видим: он так тянется к чудотворной иконе, что не замечает палки сотского, которая уже над ним нависла. Запись не вошла в «Далекое близкое», хотя, возможно, делалась именно для этой книги. Там сказано, что у этого горбуна тонкий голос. Что его очень любят монахини, потому что он им помогает. Он очень любит мыть посуду, он абсолютно честен. Целая новелла, в которой характер, причем этот характер абсолютно сочиненный. Репину нужно было его сочинить для того, чтобы эта натура была им написана.

Я уже сказала, что горбун в «Крестном ходе», может быть, своего рода единственный солист. А все остальные — статисты. Но статисты какие? Композиция построена как воронка, как раструб, и нас туда втягивают. Мы как бы осуществляем проход по лицам. И среди этих лиц есть те, на которых хочется остановиться. Это как бы положительно окрашенные лица — дьячки, дети-певчие. А есть лица отталкивающие — это барыня с иконой, купчина толстопузый, молодой барин. Здесь Репин выступает как сатирик и характеристики заостряет до некоторого сословного штампа, назовем его так.

Вот здесь я бы хотела сказать, что интерес Репина к натуре был прежде всего интересом к натуре человеческой, яркой, индивидуальной — чем ярче, тем лучше. Он на это отзывался, и портрет составляет подоснову его творчества. Количественно портреты в общем корпусе его работ, конечно же, преобладают. Причем мужских там больше, чем женских, а заказных гораздо меньше, чем написанных по собственной инициативе.

 

Насчет заказных надо сразу сделать оговорку. Заказы — собственно, то, что мы называем портретными заказами, заказами от самих моделей, особенно от моделей из посторонних кругов, — пока что совсем не популярны. Жанр заказного светского портрета возродит только ученик Репина — Серов. Пока что главный заказчик — Павел Михайлович Третьяков. Важным направлением коллекционерской деятельности Третьякова было создание отдельной галереи портретов «лучших людей» (это его выражение), написанных, конечно же, лучшими российскими художниками. Важно, что в широком смысле все они — и модели, и художники, и собиратель — единомышленники и художники воспринимают заказы как дело некоторой гражданской чести.

Надо сказать, что Репин и без всяких заказов всегда стремился не упустить тех персонажей, которых считал значительными. Иногда это было непросто. Он очень долго уговаривал художника Николая Николаевича Ге позировать — тот позировать не хотел, но Репин его уговорил. И точно так же он уговаривал писателя Николая Лескова, но не уговорил — Лескова напишет только Серов, репинский ученик. А вот, например, портрет критика, журналиста Михаила Каткова, который ему заказывал Третьяков, он писать отказался, потому что Катков считался реакционером. Точно так же он сомневался в заказанном ему портрете Фета («говорят, он ретроград большой»), но все-таки написал. Ему была нужна какая-то близость с портретированным, скажем так, возможность хотя бы на время сеанса испытать «удесятеренное чувство благожелательства к нему, какой-то особенной, почтительной нежности».

Упаковка картин Ильи Репина в Третьяковской галерее для отправки на выставку (Фото Александра Авилова·Агентство «Москва»)

Чисто художническая завороженность фактурой, о которой я уже немножко говорила, легко заменяла душевное сродство. Так было и с бурлаком Каниным, чьи лохмотья описаны в «Далеком близком» в стилистике романтической поэмы. Точно то же самое было с протодьяконом Иваном Улановым — Репин просто отозвался на эту витальность, чувство жизни.

Всегда очень сложно у него отделить, собственно, положительную человеческую увлеченность персонажем от увлеченности его сугубо физиологической выразительностью. В этой выразительности иногда есть какие-то не самые приятные оттенки — оттенки фатовства, самовлюбленности. Это портреты Григория Мясоедова, Михаила Микешина, Андрея Дельвига, про чей портрет Чуковский написал: «Сытый немец, генерал, инженер, накачавшийся пивом». Говоря о таких портретах, совершенно невозможно не вспомнить фразу Набокова из «Дара» о русских лицах, открытость которых уже почти непристойная. Но от обличений Репин абсолютно далек. Это не обличение, это чисто естествоиспытательский восторг от цветения плоти. Именно плотское, по необходимости окрашенное социально, давало импульс его артистическому темпераменту, его возможности почувствовать этого героя изнутри, вжиться в него. Это чисто артистическая процедура.

Некоторые современники находили в этой возможности вживания, в репинской живости, назовем ее так, почти магический оттенок. Почему-то было принято шутить по поводу скорой кончины многих его персонажей. Такое случалось — Модест Мусоргский, Николай Пирогов, Луиза Мерси д'Аржанто, — но случалось вовсе не часто.

Бурлаки, темные люди, не хотят «списываться», потому что художник тем самым «души пригоняет к Антихристу», — в их случае реакция ясна. Но она гораздо менее ясна, когда совершенно просвещенные люди из редакции «Сатирикона» после убийства ненавидимого ими Столыпина, которого Репин перед этим написал, хором говорят: «Спасибо Илье Ефимовичу!» Они имеют в виду, что здесь есть связь: Репин написал Столыпина, после чего того немедленно убили.

Здесь мне хочется привести одну цитату. Николай Николаевич Ге, который сопротивляется попыткам Репина написать его портрет — я уже говорила, что это все-таки удалось, — Репину объясняет, почему он не хочет портретироваться, и это очень интересное объяснение: «...в сущности, это пренеприятно, тут есть что-то — человека как будто примериваются уже хоронить, подводят ему итог...»

 

Вероятно, в любом акте портретирования так отчасти и есть. Но именно репинская живость внушала людям какие-то дополнительные опасения. Тот же Розанов, который называл Репина «"щупальщиком" существа человеческого», говорил, что «страшно для живого человека попасть под кисть его». Подразумевалось, что все, что художник, так сказать, нащупает, он переведет в краски, экстрагирует жизнь в этот портрет — и персонажу останется лишь практически уже мертвая оболочка. А на холсте возникнет, как говорил другой критик, уже недоброжелательный к Репину Сергей Маковский, «животный двойник человека, призванный к самостоятельному бытию волей беспощадного наблюдения».

Тот же Маковский, который, повторяю, к Репину относился недоброжелательно и его критиковал, завершает свою критику приговором: «Репин — великий физиономист, но физиономист односторонний. Главное — абсолютно не поэт». То есть речь шла о том, что Репин не поэтизирует, не идеализирует своего персонажа — он видит только плотское, натуру, которая у него выглядит, скажем так, невозвышенно. В общем, с этим можно было бы согласиться.

Но даже будучи не поэтом, Репин бывал очень деликатен в портретировании. Например, известный портрет Мусоргского, который был написан буквально на коленке в больничной палате, где негде поставить мольберт, всего за четыре сеанса — для Репина это мало. А времени не было, потому что Мусоргский умирал; он умер через полторы недели после создания портрета. При этом все приметы болезни, краснота лица — все это погашено в малиновых отворотах халата. А голубизна глаз, наоборот, поддерживается светлым, воздушным фоном. Фон придуман, ведь это не фон больничных стен, есть ощущение, что это написано на природе, есть это ощущение воздуха, так что Репин все-таки немножко поэт, не без того. Эта багровеющая, распадающаяся плоть здесь как бы отступает перед последним явлением души человека.

Или, например, портрет Николая Ивановича Пирогова — он знаменитый хирург, важная фигура для России, человек, прославленный своей деятельностью. При этом он был внешности, как тогда говорили, не авантажной: мал ростом, тщедушен, на одном глазу очень сильная катаракта, которая почти закрывала этот глаз. Как его изобразить одновременно героически и точно? Репин задает нам точку зрения снизу. Таким образом он превращает фигуру в постамент для лица. Характерно, что он не пишет руки — руки убраны в рукава. (Между прочим, потом он этот жест использует для узника в «Отказе от исповеди» — жест неучастия, горделивый жест.) Голова на этом пьедестале выглядит гордо взметенной. Пораженный болезнью глаз не спрятан — он есть, но в густой тени. То есть мы его видим и одновременно не видим. А общая монохромность портрета корректируется единственным красным ударом кисти. Совершенно непонятно, к чему в костюме модели этот алый мазок относится — он просто должен здесь быть. Это из лучших репинских вещей.

 

Вот Репин, как уже говорилось, портретировал всех подряд. И его портреты, если их рассматривать с точки зрения художественного языка, очень разные. Есть почти импрессионистические, с открытой, горячей фактурой. Есть линеарные, где мазки сплавлены, не видны — такая гладкопись. Эта разность исполнения — отсутствие, собственно, авторского начала, того, что, скажем, может себя обнаружить в каких-то объединяющих приемах (здесь они не обнаруживаются), — связана не только с тем, что расцветные годы Репина приходятся на абсолютно бесстилевое время, когда об авторском стиле и вообще о каких-то причудах почерка речь не идет. Это объективное искусство, в котором нет никакого стремления наделить живописную ткань собственными эмоциями.

Но в портрете этого стремления как бы втройне нет, потому что ценность личности и лица портретируемого для Репина мыслится незыблемой. Кстати, даже в его графических портретах, самых беглых, где фон и, так сказать, околичности могут быть прописаны как угодно широко, беглым стаккато, лицо будет отрисовано тщательно, потому что оно, в общем, драгоценность.

Можно сказать, что портреты разные и по-разному написаны, потому что язык реагировал на то, что Репин видел в модели — видел, но, опять же, не обязательно вербализовывал увиденное. А видел он целое. Ему было дано увидеть чужую органику, не расчлененную на отдельные свойства. Импульсом мог послужить даже, например, чужой стиль. Такое у него тоже бывало — стиль, манера поведения.

Скажем, возьмем его портрет баронессы Варвары Икскуль. Это портрет 1889 года, практически предвосхищающий стиль модерн, очень европейский по стилистике. Стиль модерн он предвосхищает и вытянутым форматом, и плоскостностью, вообще говоря Репину не очень свойственной, и вызывающим соположением цветных пятен — черное и красное.

 

Ему было свойственно, между прочим, в портретах усиливать динамические моменты, если эти динамические моменты можно было отловить. Портрет певицы Александры Молас — она улыбается и, кажется, сейчас запоет, глядя в ноты. Вот портрет Толстого 1887 года на кресле — кажется, Толстой сейчас повернется и с этого кресла встанет.

О портретах Толстого, в общем, можно говорить очень долго, потому что это была все-таки некоторая дружба, может быть, не очень равноценная дружба, но портретов было много — 12 живописных, 25 графических. Толстой не всегда был ими доволен. Он был для Репина, конечно, кумиром. Но это кумиротворчество, абсолютное признание авторитета, опять же, не исключало ни несогласия, ни конфликтов. Хотя, скажем так, по просьбам Толстого Репин был готов на многое — и на многое шел. Например, Толстой буквально заставлял его иллюстрировать дидактические брошюры и народные рассказы в издательстве «Посредник». Толстой предлагал ему участвовать в фантастической затее — написать большую картину, иллюстрирующую рассказ «Крейцерова соната», и всякий раз экспонировать эту картину во время публичных чтений рассказа. Этот проект, к счастью, не состоялся.

Важно, что и в толстовских портретах, и в других — тех же портретах «лучших людей», по определению Третьякова, — у него совершенно нет заведомого стремления изобразить, что называется, человека во славе, важного человека. Он отзывался всегда на живое. Живость, полнота натуры, которую он улавливал у своих собеседников, конечно, могла принимать и ораторско-гражданские формы — например, в портретах Стасова, который вполне этим оратором был. Но это шло не от априорных задач, это шло от самого человека, который в представлении Репина был как бы актером своей общественно-социальной роли и эту роль исполнял в индивидуальных поворотах собственного психологического сюжета.

Чтобы все это в портрете состоялось, самому Репину для такого объема натуры нужно было что-то о человеке знать или что-то о нем сочинить. Здесь это почти одно и то же. Сочинить, домыслить ему биографию, как он домыслил ее уже упомянутому горбуну из «Крестного хода», проявить его характер в каких-то возможных или вымышленных обстоятельствах. Известно, что, создавая исторические или околожанровые картины — я имею в виду картины революционного цикла, — он пробовал на роли своих знакомых.

В 1882 году он пишет портрет актрисы Пелагеи Стрепетовой. Образ — нервическая, страдальческая, темпераментная натура, и живопись темпераментная, почти импрессионистическая. Сам Репин считал этот потрет этюдом, но Третьяков у него этюд забрал и сказал, что все уже состоялось.

 

Через некоторое время Репин предлагает Стрепетовой иную роль, сделав ее героиней картины «В одиночном заключении» («Тоска») — она входит в революционный цикл, в народовольческую серию. Это далеко не самая лучшая картина из серии, далеко не самая известная, но там изображена революционерка, которая уже сидит в камере, и у нее лицо актрисы Стрепетовой. Если эта картина, как считается, написана по мотивам процесса Веры Фигнер, а скорее всего, так и было, то мы можем считать, что Репин предлагает Пелагее Стрепетовой сыграть роль Веры Фигнер. Вера Фигнер — член «Народной воли», ее сначала приговорили к смертной казни, а потом эту смертную казнь заменили на пожизненное заключение. Ее процесс, в общем, был у всех на устах.

Если совместить характер актрисы Стрепетовой, который Репин уловил, написав ее первый портрет (этюд), и роль, которой он наградил ее в картине, то мы можем сказать, что тему артистической натуры он как бы решил проиграть в вымышленных обстоятельствах, в общем экстраординарных.

Тут важно, что для 1880-х годов именно такие экстраординарные обстоятельства стали, увы, типическими. Терроризм входит в плоть этого времени — это его рутина, его будни и его самая обсуждаемая тема.

Еще один пример. Репин собирается писать картину «Иван Грозный и сын его Иван». У него есть затруднения с лицом убиваемого царевича. На эту роль пробуются двое: художник Владимир Менк и писатель Всеволод Гаршин. В результате Репин выбирает Гаршина, потому что чувствует в нем какую-то жертвенную обреченность. В 1888 году Гаршин покончит с собой, то есть Репин почувствовал все абсолютно точно. Но когда Третьяков предлагает ему взять того же Гаршина в герои «Не ждали», Репин эту кандидатуру отвергает, потому что обстоятельства другие — там он пытается рассказать другую историю. Гаршинская тема обреченности ему не нужна.

Тут мы как бы незаметно переходим в другую область репинского творчества. Актерское начало, возможность вживания, так ярко и продуктивно проявившаяся в его портретах, совсем в ином ракурсе обозначится и в живописании тех современных сюжетов, которые становились историческими буквально на глазах свидетелей, и, собственно, в картинах исторических.