К сожалению, сайт не работает без включенного JavaScript. Пожалуйста, включите JavaScript в настройках вашего браузера.

Углядел талант: как произошла «неизгладимая встреча» Льва Бакста и Марка Шагала

Лев Бакст и владелицы школы Елизавета Званцева и Елена Кармин среди учеников. Петербург. 1907. Фотография.
Лев Бакст и владелицы школы Елизавета Званцева и Елена Кармин среди учеников. Петербург. 1907. Фотография.
В издательстве «Буксмарт» вышла книга историка искусства Елены Беспаловой «В созвездии Льва. Женщины Бакста». С разрешения издательства Forbes Life публикует фрагмент главы, посвященный знакомству Льва Бакста с Марком Шагалом в рамках преподавания в школе искусств Елизаветы Званцевой, чьему проекту посвящена выставка в Музее русского импрессионизма в Москве, которая идет до 4 октября 2026 года

Елизавета Николаевна Званцева (1864-1921) — организатор частных художественных школ в Москве и Петербурге. В северной столице магнитом для привлечения учеников было имя Льва Бакста, а в Москве — Валентина Серова. Благодаря общению с этой незаурядной женщиной Бакст получил опыт преподавательской деятельности, а работа по руководству учебным процессом познакомила Бакста с целой плеядой молодых русских художников, среди них всемирно известный Марк Шагал.

Елизавета Званцева была одаренной художницей. Профессиональную подготовку она получила в московском Училище живописи, ваяния и зодчества, потом у Павла Чистякова и Ильи Репина в Академии художеств, но как частная ученица. Чистяков пророчил ей большое будущее как рисовальщице, Репин — как живописцу. 44-летний Репин пережил пылкую влюбленность в красивую и талантливую девушку, написал с нее несколько портретов, навещал ее родителей в их нижегородском имении, готов был оставить жену и детей ради молодой и талантливой музы. В архивах сохранилось более 70 писем Репина любимой женщине, в которых художник не сдерживает накал своих страстей.

Елена Беспалова «В созвездии Льва. Женщины Бакста», издательство «Буксмарт»

Левушка Бакст знал Лизу Званцеву с момента приезда москвички  в Петербург, в период написания Репиным роскошного портрета художницы (1888). Лиза сблизилась с Марией Шпак, подругой детства Бакста. Сироту Марию (1870-1891) удочерили педагоги и книгопродавцы педагогической литературы Александра и Александр Канаевы, у которых Левушка, потерявший отца, был принят как родной. Юная Мария Шпак, тоже частная ученица Репина, переживала в этот период ухаживания мужчины на 22 года ее старше. Им был руководитель Акварельной мастерской Академии художеств Альберт Бенуа, за которого вскоре после его развода Мария вышла замуж. Левушка был наперсником обеих девушек, которые свели с ума мэтров живописи и акварели. Дружба с Марией Шпак привела Левушку Бакста в марте 1890 года в мастерскую Альберта Бенуа, где он познакомился с младшим братом жениха своей подруги — Шурой Бенуа. Так Бакст вошел в круг Сергея Дягилева.

В 1893-1899 годах Бакст часто бывал в Париже и подолгу там жил. Для усовершенствования мастерства посещал время от времени частные художественные школы Р. Жулиана, Ж.-Л. Жерома, Ф. Коларосси, Ф. Кормона. В Париже они назывались «академиями» в отличие от государственного учреждения — Школы изящных искусств. В 1895 году Елизавета Званцева усердно без прогулов училась в академии Кормона. Русские парижане сталкивались друг с другом— даже не назначая встреч — в кафе, на выставках, на галерке в театрах. В 1897 году в Париже побывал Константин Сомов, Лиза опекала его, готовила ему любимые блюда, недаром он потом в письмах часто вспоминал «ее спиртовку». Вместе они посещали академию Коларосси. Званцева находилась в Париже со своей подругой карикатуристкой Александрой Хотяинцевой, в будущем она станет совладелицей московского предприятия Званцевой — рисовальной школы, где преподавать будут Валентин Серов, Константин Коровин, Николай Ульянов. 

Илья Репин, портрет Елизаветы Званцевой. 1889. Национальная галерея Армении. Ереван.

Летом 1906 года Званцева поделилась с Костей Сомовым планами отрыть свою «академию» в столице. 14 августа 1906 года Сомов пишет подруге: «Вчера еще только мы говорили с Бакстом о Вас и Вашей школе и удивились, что от Вас ни слуху, ни духу. Не мешкайте! Бакст не изменил своего решения быть у Вас профессором и имеет уже для школы 6-7 человек  учеников среди своих знакомых; я тоже имею человека 2, которые жаждут поступить к Вам. Да и у Вас было человек 5? Видите, сразу у Вас будет человек 10-12! Вчера я был в одном доме на Таврической (угол Тверской) … где отдаются  две квартиры, я их не видел, но, говорят, в одной большой – круглая зала. В этом доме живет Вячеслав Иванов № 25. Как приедете, тотчас пойдите смотреть этот дом. Может быть, квартиры подойдут. Один из моих кандидатов – молодой, очень талантливый поэт, Сергей Городецкий. Но, увы, кажется неталантливый художник. Анюта приготовила Вам ученицу, юную и хорошенькую (приманка для учеников, для влюбления)». Эту квартиру как раз под квартирой поэта Вячеслава Иванова в знаменитом доме с башней по адресу: Таврическая 25 Званцева осмотрела и сняла. 

 

Сомов предупреждает: «Досадно только, что Бакст уедет 26 августа на месяц в Париж, где ему поручено устраивать декоративную часть русской выставки. Но, в сущности, это ничего, если Ваша школа откроется и 1 октября, не будет поздно. Потребность в хорошей школе, по-видимому, большая в Петербурге […] Если Вам нужен помощник, не хотите ли Добужинского? У него есть имя, некоторая популярность, он отличный рисовальщик, прошел солидную школу в Мюнхене, очень милый человек и не избалованный избытком материальных средств; так что, я думаю, не откажется от преподавательства».

Натурный класс Императорской Академии художеств. Петербург. 1898. Фотография.

Мстислав Добужинский, не имевший дохода от художественной деятельности и ради денег не прекращавший работу чиновником в министерстве, радостно принял предложение Званцевой. С осени 1906 года он числился преподавателем частной школы, которая официально называлась в 1906-1910 годах «Школа рисования и живописи под руководством Бакста и Добужинского»6. Новоявленный педагог вспоминает: «Приезжая два раза в неделю в школу, я очень скоро через Званцеву познакомился с “верхними” жильцами […] сблизился с Вячеславом Ивановым и Лидией Дмитриевной [Зиновьевой-Аннибал],  […] Званцева была своим человеком у Ивановых и была близка всему их кругу, а Волошин, один из ближайших друзей Вячеслава Иванова, даже и поселился в квартире Званцевой и женат был на учившейся в нашей школе Маргарите Сабашниковой. Все это каким-то домашним образом сближало школу с «башней» и школа не могла стоять в стороне от того что творилось «над ней». Некоторые ученики, по примеру Бакста и моему, бывали посетителями гостеприимной «башни» Сама же школа «под башней» становилась не только школой, а «очагом», как бы содружеством, где в исключительной атмосфере зрело немало будущих художников».

Вопреки оптимистичным прогнозам Сомова Бакст вернулся из Парижа, где он создал оформление первой крупной зарубежной выставки русского искусства, не 1 октября, а 25 ноября 1906 года.  Вернулся он в блеске славы: постоянным членом художественного объединения Осенний салон и с орденом Почетного легиона. Русского художника, удостоенного таких почестей во Франции, ученики ждали с нетерпением. 

 

25 ноября 1906 года Бакст пишет жене: «Уроки в моей школе начну через несколько дней, 1 раз в неделю — только». 27 ноября Бакст сообщает ей же: «На вечере Совр[еменной] музыки познакомился с Сабашниковой, которая мне сказала, что поступит ученицей в мою школу»9. 28 ноября Бакст все еще находится на подступах к школе: «Поехал к В. Иванову узнать о здоровье его жены, она серьезно больна  воспалением легких, а оттуда к Званцевой, где у меня было rendez-vous с Костей Сомовым, […]. Там мы смотрели работы  моих будущих учеников — недурно пока, но и только».

29 ноября 1906 года Бакст впервые встретился с коллегой: «Сегодня был у Званцевой, сговаривались, как вести преподавание с Добужинским. Я буду занят 1 раз в неделю и увижу уже работы законченными за неделю. По моему предложению переменили всю систему преподавания. Посмотрим, что из этого всего выйдет». Занятия проходили в школе шесть дней в неделю с 10.30 до 14.30. Воскресенье — выходной. Плата составляла 20 рублей в месяц, к 1909 году она поднялась до 30 рублей, это половина месячного оклада танцовщика кордебалета в Мариинском театре. 

Постоянного состава учеников не было. Была группа учеников, которая сплотилась вокруг Бакста и вела жизнь некоей художественной фаланги. Кто-то посещал занятия год, кто-то месяц в году. Были и разовые посещения порисовать обнаженную натуру. Но это по договоренности с профессорами и директрисами. У Званцевой деловым партнером в петербургском предприятии была художница Елена Ивановна Кармин. Перед явлением ученикам Бакст сообщает жене: «Послезавтра боевой день в школе, первые плоды реформ, задуманных мною. Будет буря!»12. Бакст начал занятия 8 декабря 1906 года: «Сегодня разнес всех в школе — бог знает, что делают, хотя, надо сознаться, я задал им трудностей». 

В мае-июне 1907 года Бакст вместе с другом Валентином Серовым совершил путешествие в Грецию и на Крит. Там художники побывали на раскопках Кносского дворца, недавно открытого археологами. Древнейшая эпоха искусства предстала перед ними во всей своей первозданной красоте. Потрясение от знакомства с архаикой отразилось на творчестве и Серова и Бакста. В доверительной атмосфере путешествия художники обсуждали и проблемы педагогики. Серов только что оставил преподавание в московской школе Званцевой, Бакст разворачивал свою педагогическую деятельность у нее в Петербурге.  Учебный год 1908/1909 Бакст открыл только в ноябре. Из-за тяжелой болезни жены в сентябре-октябре ему пришлось находиться на даче с детьми в Салмеле под Выборгом. 

 

Полный список учеников Бакста в школе Званцевой не выявлен. Дипломов школа не выдавала, Званцева никаких ведомостей учета не вела. Установлено около тридцати имен, среди них Александр Зилоти-младший, Николай Тырса, Александр Ромм, Надежда Лермонтова, Магда Нахман, племянницы учредительницы Софья и Мария Званцевы, Варвара Климович, Наталья Грекова, авторы неопубликованных мемуаров Юлия Оболенская  и Петр Андреев.

Юлия Оболенская. Автопортрет. 1917. Астраханская государственная картинная галерея им. М.П. Догадина.

 Баксту в момент начала работы у Званцевой 40 лет. Его ученикам чуть за двадцать. Одни не имеют художественной подготовки, иные побывали уже в педагогических учреждениях. Обучение у Бакста Николай Тырса совмещает с занятиями в  Академии художеств, Александр Ромм – с учебой в Петербургском университете на юридическом факультете. Только четверть учеников – юноши, в школе задают тон барышни. Они окружают Бакста восторженным почитанием. Себя они называют «Lео созвездием»18 или «Созвездием Льва». Есть в созвездии две «графини Толстые»: художница Софья Дымшиц в 1907-1914 годах гражданская жена графа Алексея Толстого, поэтесса Наталья Крандиевская стала официальной женой Толстого в 1914 году, прожила с ним 20 лет, была матерью его двух сыновей. Мольберты Дымшиц и Крандиевской в школе  стоят рядом. Толстой, навещая под «башней» Софью, засматривается на Наталью.

В 1909 году в школу Бакста поступил 20 летний Марк Шагал, сын приказчика рыбного склада, родившийся за чертой оседлости в местечке Лиозно под Витебском. В Петербурге он провалился на экзаменах в Училище технического рисования имени барона  Штиглица, но смог добиться, чтобы его приняли в рисовальную школу при Обществе поощрения художеств. До заведения Званцевой Шагал пробовал заниматься в рисовальных классах С.М. Зайденберга. В 1932 году, уже знаменитый в Париже, он опубликовал книгу «Ma vie» («Моя жизнь»), в которой рассказал о своей учебе у Бакста. Поскольку мемуары воспитанников школы Званцевой — Юлии Оболенской и Петра Андреева — малодоступны,  велик соблазн процитировать опубликованные воспоминания ученика того же заведения, который достиг мирового признания. 

 «В это время в Петербурге заговорили о школе Бакста. Она была чужда по духу как Академии, так и Школе общества поощрения художеств — и к тому же единственная, где ощущались европейские веяния. Но плата — 30 рублей в месяц! Где их взять? […] Призвав все свое мужество, я взял работы — школьные и написанные дома и понес к Баксту на Сергиевскую улицу. […] На стенах изображения греческих богов, алтарный занавес из синагоги— черный бархатный расшитый серебром. […] 

Вот, наконец, и хозяин. По сей день не забыл я жалостливо-приветливую улыбку, с которой он меня принял. Казалось бы, он только по недоразумению вырядился по-европейски. Типичный еврей. Рыжие колечки волос курчавятся над ушами. Точь-в-точь кто-нибудь из моих дядей или братьев. Может, он родился неподалеку от моего местечка, был таким же, как я, румяным мальчишкой, может, даже заикался как я. Поступить в школу Бакста, постоянно видеть его — в этом было что-то волнующее и невероятное. Бакст. Европа. Париж. Уж он-то меня поймет, поймет, почему я заикаюсь, почему я бледный и грустный и даже почему пишу в фиолетовых тонах. Бакст стоял передо мной, приоткрыв в улыбке ряд блестящих, розовато-золотистых зубов. […] Манера растягивать отдельные слова еще добавляла ему еврейского лоску. У меня кружилась голова перед его славой, приобретенной после сезона «Русского балета» за границей.  […] нынешний [визит] к Баксту, человеку, чье мнение я признавал решающим, имел огромное значение для меня. Я желал только одного: убедиться, что я не ошибаюсь. Углядит ли он во мне талант: да или нет? Просматривая работы, которые я разложил на полу и по одной подавал ему, он тянул [слова] в своей барской манере. […] Бакст произнес спасительные слова: испорчен, но не окончательно. Скажи это кто-нибудь иной, я бы и внимания не обратил. Но авторитет Бакста слишком велик, чтобы пренебрегать его мнением. Я слушал стоя, трепетно ловя каждое слово и неловко сворачивая листы бумаги и холсты. Эта встреча никогда не изгладится из моей памяти. […] Для меня, не имевшего ни малейшего представления о том, что такое Париж, школа Бакста олицетворяла Европу».

Эта «неизгладимая встреча» Шагала и Бакста состоялась в начале учебного года 1909/1910. После триумфа в Париже в первом русском балетном сезоне летом 1909 года Бакст надолго задержался в Европе. Три бурные недели провел с Дягилевым и Нижинским в Венеции. В Петербург Бакст вернулся в октябре.

Визит Шагала к Баксту с показом работ означает, что в школу Званцевой надо было пройти отбор, сдать своего рода экзамен. Мало было принести рекомендательное письмо (Шагал имел его от еврейского мецената Л.А. Сева), мало было оплатить обучение. Бакст «углядел в нем талант» и Шагал смог приступить к занятиям в школе своего кумира. 

 

Внешность Бакста, увиденную зорким глазом художника и метко описанную, читатель не забудет. Догадка о происхождении Бакста верна. Так же как и Шагал, Бакст родился за чертой оседлости, в городе Гродно. Но этот факт Бакст, перебравшись за границу, тщательно скрывал. Во всех текстах, написанных за рубежом при жизни Бакста, с его подачи сказано, что он родился в Петербурге. Материальное и социальное положение Бакста и Шагала были различны.  Дед Бакста по материнской линии был богатым человеком— купцом первой гильдии и имел статус потомственного почетного гражданина. После усыновления дедом отца Бакста статус почетного гражданина перешел уже к Левушке. Этот статус отменял черту оседлости. Поэтому с трех лет Бакст жил с семьей в Петербурге, учился в гимназии, а потом без проблем поступил в Академию художеств в 1883 году в возрасте семнадцати лет.

Академию художеств Бакст не закончил из-за плохой успеваемости. В июле 1887 году он был отчислен по состоянию здоровья. А во Франции в момент своих триумфов в антрепризе Дягилева в 1909-1914 годах Бакст сочинил эффектную легенду, как он восстал против академической рутины и изобразил смерть богоматери в реалистическом ключе. Профессора отсталого учреждения надругались над его произведением, перечеркнув полотно красным крестом. В знак протеста он покинул Академию. Автограф Бакста с этим рассказом хранится в Национальной библиотеке Франции. Этот рассказ был включен в книгу Андрея Левинсона «Бакст. Жизнь художника» (1922) а оттуда перекочевал в неисчислимое количество публикаций. Так апокриф стал неоспоримым фактом. 

Бакст, как не окончивший Академии художеств, не имел права преподавать в казенных учреждениях. Предложение Званцевой возглавить частную школу подарило Баксту шанс раскрыть свой педагогический талант и прояснить собственные теории о творчестве. От безмолвных просмотров этюдов он переходил к продолжительным лекциям. Каскады его эрудиции гипнотизировали учеников и на занятиях в школе и при посещении музеев.

Автограф Марка Шагала. 1924. Национальная библиотека Франции. Париж.

Шагал дает нам наглядное представление о процессе преподавания: «Ученики Бакста хотя бы видели дорогу, по которой идут. Я же все больше убеждался, что мне надо забыть все, чему меня учили раньше. Я принялся за работу. Итак, занятия в студии. Обнаженная натура, мощные розовые ноги на голубом фоне.  Среди учеников графиня Толстая, танцовщик Нижинский. И я опять робею. Его мольберт рядом с моим. Рисует он довольно неумело, как ребенок. Бакст, проходя мимо него, только улыбается и похлопывает по плечу. А Нижинский улыбается мне, как бы поощряя дерзость, которой я сам не сознавал. Это сближало нас. Сеанс окончен, теперь Бакст будет править этюды. Он приходил в студию раз в неделю, по пятницам. В этот день никто не работал. Мольберты выстраивались в ряд. Вот и долгожданный учитель. Обходит все работы, не зная точно, где чья.

Только выправив этюд, спрашивает: «Чье это?». Говорит он мало: одно-два слова, но гипноз имени, наше благоговение и его европейский апломб довершают эффект. Подходит моя очередь — я млею от страха. Он оценивает меня, вернее, мою работу, хотя считается, что он не знает, кто автор. Несколько ничего не значащих слов, как в изысканной светской беседе. Ученики смотрят на меня с сочувствием. […]