Фотограф Бардо Фабиани — Forbes: «В пленочных снимках было волшебство»

Фотограф Бардо Фабиани более четверти века работал с Vogue Italia и Ritz Magazine, снимая модные показы и платья от-кутюр. В объектив его камеры попадали такие знаменитости, как Жерар Депардье и Линда Евангелиста, Руперт Эверетт и Милла Йовович, Джорджо Армани и Фанни Ардан. В музее «Эрарта» в Санкт-Петербурге впервые проходит его выставка в России.
— Что увидят посетители выставки в «Эрарте»?
— Это будет подборка избранных снимков, сделанных в разные периоды моей жизни. Основу экспозиции составят черно-белые фотографии для английского Ritz Magazine и отдельные работы для Vogue Italia. Отбором занимались представители музея, которым я предоставил примерно 120 изображений, из которых они выбрали четверть. Я в этом процессе не участвовал, так что было даже любопытно. Там будут кадры, о которых я сам, может, и не вспомнил бы. При этом не будет некоторых вещей, которые я считаю важными.
— Какие решения кураторов удивили вас больше всего?
— Я бы хотел показать больше кадров, сделанных за кулисами модных показов для Vogue Italia. Особенно те, что относятся к последнему периоду моего сотрудничества с журналом. Сегодня эти снимки кажутся мне особенно ценными, так как они документируют мир моды 1990-х и 2000-х. Важно, что закулисье — это не постановочная красота, а живая среда, в которой модные тенденции зарождаются.
— Есть ли среди этих снимков тот, что вобрал в себя все особенности той эпохи?
— Невозможно выбрать один кадр, но на выставке будет одна фотография, которую я по-настоящему люблю. По сути это монтаж: девушка как будто превращается в дерево. Еще одна крайне важная лично для меня фотография была сделана в 1996 году. На ней изображено платье Джона Гальяно для Givenchy. При этом я намеренно отрезал голову модели, оставив только силуэт простого черного платья с длинным красным бантом. Эта работа очень точно отражает мое отношение к моде.
— А как вы сами относитесь к моде? Любите красиво одеваться?
— Раньше обожал, но сейчас мне уже все равно. Я вырос внутри удивительного мира моды (родители фотографа — знаменитые итальянские дизайнеры Симонетта Колонна ди Чезаро и Альберто Фабиани, — Forbes Life). С самого детства меня окружали женщины, одетые с большим вкусом, так что, наверное, было почти неизбежно, что мода станет моей судьбой. При этом для меня самое важное — не одежда сама по себе, а стиль. Для того чтобы быть стильным, совершенно не нужно носить вещи за тысячи долларов. Стиль — это про содержание, а не про оболочку. Можно надеть джинсы и белую футболку и выглядеть совершенно иначе, чем человек в точно такой же одежде, у которого нет собственного стиля.
— Когда в кадре одновременно важны модель, наряд и декорации, как распределить внимание зрителя?
— Когда я рос, платье всегда было на первом месте. Это то, что я усвоил от родителей, поэтому я всегда относился к одежде с огромным уважением. Так что на выставке будут и почти неподвижные кадры с классическими нарядами, и более динамичные фотографии с молодыми людьми в джинсах и футболках.
— Сможет ли зритель интуитивно понять, что один снимок сделан десять лет назад, а другой — тридцать?
— Конечно, ведь все даты будут указаны на этикетках. Но если серьезно, то да, эволюция, безусловно, прослеживается. Вот в портретах, которые тоже будут на выставке, угадать время гораздо сложнее. Например, Дональда Сазерленда я снимал в 1974 году, но, глядя на фотографию, можно решить, что она сделана вчера. К сожалению, Дональд умер пару лет назад. Так что да, одежда очень точно маркирует эпоху, а портреты существуют вне времени.
— От подзаголовка выставки «Память о прекрасном прошлом» веет ностальгией. Это была ваша идея?
— Скорее это результат совместной работы с музеем. Если в заголовке и заложена ностальгия, то для меня она связана с моими русскими корнями. Моя бабушка родилась в Москве, в семье аристократов. Она дружила с Василием Кандинским, а мой дед был его официальным переводчиком на итальянский язык. У меня сохранилась их обширная переписка. От бабушки мне достались иконы. У матери была небольшая коллекция изделий Фаберже, которые она приобрела на нью-йоркских торгах в 1960-е. А еще у нас был шнауцер по кличке Цыган.
— Какие-то из экспонатов предстоящей выставки связаны с Россией?
— Там будет портрет девушки, которую я встретил в московском метро в конце 1980-х. Она показалась мне невероятно красивой. Я подошел и спросил, не хочет ли она попробовать себя в качестве модели. Мы сделали несколько снимков, позже к ней пришла слава (речь о первой советской топ-модели Людмиле Исаевой-Малаховой. — Forbes Life). К сожалению, другие фотографии, сделанные в Москве, не сохранились. Я долго искал негативы, но так и не смог их найти. В последний раз я был в Москве в середине 2000-х. Я был поражен, как всего за 10–15 лет все изменилось по сравнению с 1990-ми: столько денег, столько роскоши.
— Работы для выставки печатаются в России?
— Да. Если бы обстоятельства позволяли, конечно, мы бы напечатали все в Италии. Но сегодня это крайне сложно, поэтому мы подготовили файлы в Италии и передали их музею. За качеством печати будет следить мой бывший ассистент Андреа Беллузо, который сам давно стал известным фотографом.
— Ваши работы представлены в российских музеях или частных коллекциях?
— Насколько мне известно, нет. Я никогда прежде не выставлялся в России. Да и вообще выставок у меня было немного. Например, в 2006 году отдельные работы были показаны на выставке в лондонском Музее Виктории и Альберта. Она была посвящена знаменитой журналистке Анне Пьяджи, с которой я работал и дружил 25 лет. Надо сказать, что я долгое время не продавал свои работы. Пока я активно снимал, фотография для меня заканчивалась в тот момент, когда был сделан кадр. Мне трудно это объяснить, но я совсем не хотел возвращаться к собственным снимкам: что было, то прошло. Сегодня, когда я уже не работаю в прежнем бешеном ритме, оглядываться назад стало проще.
— Сколько кадров вы обычно делали ради одной фотографии?
— В студии — примерно по 100, редко — 300 или 400. На показах все происходило гораздо быстрее. У тебя есть всего 25 минут. Например, на показах Galliano или Chanel я мог сделать 400 фотографий за 25 минут. Это требовало невероятной концентрации. Мы снимали на пленку, времени оглянуться и осмыслить происходящее практически не было. Часто работали с двумя камерами: я отдавал ассистенту отснятую камеру на перезарядку и тут же получал новую.
— Были моменты, когда вы упускали что-то важное?
— Нет, мне в принципе не свойственно сожаление. Хотя есть одна история. Однажды я летел над Гималаями. Очертания гор походили на то, как их мог бы нарисовать ребенок: просто вереница зазубрин, но в какой-то момент каждая из них окрасилась в свой неповторимый цвет. Это было самое прекрасное зрелище, которое я когда-либо видел в жизни. Даже пилот тогда признался, что он постоянно летает этим маршрутом, но такое зрелище видит впервые. Камера лежала у меня на коленях, но я не сделал ни одного кадра. Я понимал, что фотография не сможет передать увиденное. Иногда момент нужно просто прожить самому.
— В каких еще жанрах вы работали, помимо модной фотографии?
— Сейчас мне нравится фотографировать цветы. В начале карьеры я снимал для Sunday Times, фотографировал актеров, бывал на съемочных площадках Феллини и Дзеффирелли. Позже для Vogue Italia я часто снимал знаменитостей. Это были особенные проекты: я проводил с человеком по несколько дней, наблюдал его жизнь изнутри. В любом случае портрет — это не просто изображение человека. Это отпечаток отношений, возникающих между вами.
Как-то я снимал знаменитого английского актера, сэра Питера Устинова. Он был очень веселым человеком, поэтому весь процесс превратился в игру. И на снимке это заметно. С Фанни Ардан у нас возникла очевидная симпатия, что тоже отразилось в портрете. Если возникает такого рода особенная связь, то фотография получается.
— Вы как-то обрабатываете свои снимки?
— Ни в коем случае. Раньше это просто было чересчур дорого. Ретушь цветной фотографии могла стоить десятки тысяч долларов. Сегодня это можно сделать за секунды, причем даже на мобильном телефоне. Поэтому я и не фанат постобработки, да и цифровую фотографию в целом недолюбливаю: на ней слишком легко что-то исправить. В пленочных снимках было волшебство. Ты приходил в студию, снимал целый день и уходил. При этом единственным человеком, который знал, что именно оказалось на пленке, был ты сам. Никто больше этого не видел. Сегодня фотограф снимает, а за его спиной стоит огромный экран, на котором клиент сразу видит каждый кадр и вносит свои пожелания. Раньше никто не мог тебе ничего сказать. Ты оставался один на один со своим решением, в этом и была магия.
В середине 1970-х, когда я получил свою первую большую работу для Vogue Italia, в соседней студии работал Дэвид Бейли. Однажды я услышал, как он кричит на редактора. Тот пытался убедить его, что платье нужно снимать крупнее, так хотят заказчики. Бейли замкнулся и следующие два дня не проронил ни слова. Когда он принес готовые снимки, моделей почти невозможно было разглядеть. Пока остальные снимали крупным планом, он фотографировал фрагменты отделки платьев. Это было гениально, но пока работа не была закончена, никто ни о чем даже не подозревал.
— Кто еще, кроме Бейли, повлиял на вас?
— Сложно сказать. На тебя влияет весь твой бэкграунд — все, что ты видел, пережил и впитал за жизнь. Секрет фотографии всегда в кадрировании — в том, как именно ты видишь человека или предмет. Неважно, кто поставил свет, придумал декорации и выбрал камеру: в момент съемки ты все равно привносишь в изображение главное — собственный взгляд. Когда я был ассистентом Бейли, я пробовал в своей маленькой студии выставить свет так же, как я это делал на его площадке. Но фотографии все равно получались совсем другими. Так что нет смысла пытаться копировать Ирвина Пенна, Хельмута Ньютона или Альберта Уотсона, все равно не получится. В конечном счете важнее всего не техника, а ваша точка зрения.
— Вы много фотографировали на съемочных площадках Феллини и Дзеффирелли. Остались в памяти какие-то яркие моменты?
— Да, в середине 1970-х я провел чуть больше недели на площадке «Казановы Федерико Феллини». Как-то ночью было ужасно холодно. Я помню, что Феллини сидел где-то под потолком огромной декорации, весь съежившись. Он почти не двигался, только время от времени взмахивал рукой. Но одного этого жеста было достаточно, чтобы все понимали, что надо делать. Тогда я впервые понял, что такое абсолютная, почти физически ощутимая власть одного человека над всем происходящим. Это было очень сильное впечатление.
— Может ли фотограф, снимающий модные показы, не обладать такой властью?
— Думаю, что нет. Свет, волосы, макияж, декорации — все это должно работать на вас и на вашу картинку. Для этого требуется слаженная работа всей команды. Ты можешь быть сколь угодно не уверен в себе, но никому нельзя этого показывать. Я довольно быстро это понял: как только ты демонстрируешь слабость, все заканчивается.
