В ожидании ампутации: как культурные события ушедшего лета символизируют конец эпохи

Лето прошло под знаком «Одиссеи» Кристофера Нолана. Сколько споров, сколько прочувствованного восхищения, злящегося снобизма, технических восторгов... Кино вдруг воскресло. Из аттракциона для малолеток вновь вернулось на Олимп важнейших из искусств. Причем в мировом, массовом масштабе. Просто чудо какое-то...
И можно бесконечно и бессмысленно спорить о том, как там было у Гомера 5000 лет назад, может ли Елена быть черной и могут ли шлемы бронзового века быть столь совершенными. Но это все совсем неважно. А важно другое — этот фильм содержит нечто, что зацепило, не оставило равнодушным большую часть людского «золотого миллиарда» (остальным миллиардам не до кино — надо выживать). И это «нечто» на самом деле легко идентифицируется.
Фильм впервые четко говорит о «конце великой цивилизации». О смене эпох. О том, что пресловутые «народы моря», которые ломают и выбрасывают на помойку нашу такую прекрасную и обустроенную жизнь, — это мы сами. Зачем мы это делаем — другой вопрос. Но, похоже, это неизбежно, так же, как была неотвратима никому не нужная «великая война» 1914 года. И десятки других «троянских» катастроф. Сладость и страх узнавания, невозможность отвести взгляд от «бронзового зеркала» великого режиссера — вот причина оглушительного успеха «Одиссеи», сильно превосходящего даже ее кассовые сборы.
И надо сказать, этим летом, этим жарким и душным августом, знаков завершения великой эпохи, разрушения цивилизации, к которой мы все привыкли, было множество. Нет смысла останавливаться на политико-исторической хронике — все мы читаем новости в очереди за бензином. Но самые разные культурные события, которые именно летом Европа поглощает особенно яростно, тихо, но внятно нам шепчут одно и то же: как было, больше не будет...
В Венеции в разгаре «чемпионат мира по современному искусству» — традиционное биеннале. Что бросается в глаза — ничего по-настоящему нового, по-настоящему энергичного, по-настоящему современного там нет. Дух конформистского салона обживает павильоны и палаццо в Джардини и на Гранд-канале. Все, что демонстрируется, — отчаянные повторы того, что было здесь уже много раз. Вчерашние находки, вчерашнее «страшно», вчерашнее «завтра» населяют эти выставочные залы. Повторяют уже открытое, пытаются пролонгировать законченное, изобразить энтузиазм там, где его нет.
Едва ли не самое запоминающееся — это бронзовые копии традиционных африканских деревянных скульптур. Качество отливок — потрясающее. Но лучше сходить в «Зиларт» и посмотреть подлинники. Как-то в этот раз стало очевидно, что огромная волна левого и коммерческого совриска, которая вздымалась здесь выше Сан-Марко, разбилась в брызги о мели действительности. Все рожденные за последние четверть века смыслы усвоены, приемы и технологии освоены. Все запущено в тираж. Но генерировать энергию, создавать что-то действительно новое — собственно, само искусство — эта уходящая эпоха уже не может.
Все как будто застыло в ожидании урагана, который разрушит фальшивки Ниф-Нифа и Нуф-Нуфа, но ничего не сможет сделать с подлинной твердыней Наф-Нафа, которая останется с нами навсегда и будет памятником этому беззаботному сытому времени. Люди, сделавшие карьеру на продвижении левого искусства, пытаются продлить срок годности своего товара, протянуть его куда-то как можно дальше. Ведь и зрители приучены, и критики прикормлены. Но, несмотря на восхищенные возгласы «Manifique!», все тонет в ожидании будущего, которое уже где-то здесь. Зима-то уже не то что близко. Она наступила.
Там же, в Венеции, великий хореограф Джон Ноймайер вместе с труппой балетных артистов, которым за 40 и 50 (самому Ноймайеру уже 87), ставит новый балет. Он посвящен — как заявлено — недавнему (вот же счастливец!) уходу матери. Он активно пытается включить зрителя в обсуждение собственных экзистенциальных вопросов: о неизбежности смерти, об утратах и потерях (к чему тоже сводится даже самая удачливая жизнь), о времени, которое прошло, как венецианский песок сквозь пальцы. А в первой части шоу — для подготовки публики — разные хореографы для полноты впечатления инсценировали с той же труппой «Смерть в Венеции» Томаса Манна.
Тут мы не можем не отметить еще одну особенность уходящей La Belle Epoque: борьба со старением побеждает прямо на наших глазах. Не только в политике увеличивается возраст главных акторов. И не только у экскурсантов «Московского долголетия». Теперь, приближаясь к 80 и переваливая этот рубеж, творцы не собираются останавливаться, уступать дорогу молодым. Тот же Ноймайер прямо из Венеции отправился ставить премьеру в Чикаго. Это творческое долголетие вызывает восторг. Но, как говорится, приходит опыт — уходит прыжок. И зрители, оставаясь один на один с опытом ветеранов, не могут не ощущать: прыжок тоже необходим. Иначе как жить? Выяснение отношений со смертью — тоже не радостный знак перелома времени.
Как ни удивительно, но неизбежность смены эпох мы видим и на фестивале в Зальцбурге, который пышет отменным здоровьем и большими деньгами. На полтора месяца этот маленький приальпийский городок превращается в столицу классической музыки. Лучшие музыканты, лучшие коллективы, самый дорогой продакшен к услугам обеспеченных зрителей, забивших все гостиницы. Но из пяти опер, представленных в этом году, ни одну нельзя назвать стопроцентным успехом. Это, конечно, абсолютно рабочий творческий процесс. Но попечительский совет фестиваля чувствует: пора что-то менять. И для начала отправляет в отставку многолетнего руководители и демиурга фестиваля Маркуса Хинтерхойзера, при котором ежегодное зальцбургское действо и приобрело такой размах.
И дело, думается, не только в том, что настало время «менять девочек», а в том, что попечители тоже смутно чувствуют тектонические сдвиги: то, что казалось отличным несколько лет назад, больше не работает. Как было, больше не будет. Нужно переходить во что-то еще не наступившее, но стремительно наступающее. И отвечают на это тревожное ожидание прихода «народов моря» как могут — меняя успешного, но засидевшегося интенданта. Пусть следующий привнесет новые смыслы и попробует удержать огромное хозяйство в наступающие неспокойные годы.
Это ощущение конца эпохи показалось автору главной культурной новостью летней Европы. Что там впереди? Какого Хама принесет ветер перемен? Когда «народы моря» придут за добычей? Бог весть... Но Кристофер Нолан уже снял свою «Одиссею». Диагноз поставлен. Осталось дождаться плановой ампутации.
Мнение редакции может не совпадать с точкой зрения автора
