Как новое поколение коллекционеров создает свои мифы, отрицая родительские ценности

Новые вкусы новых людей
На фоне новых финансовых потоков и логистических цепочек пришла свежая коллекционерская кровь — люди, разбогатевшие в изменившихся экономических реалиях. В отличие от «старой гвардии» новички смотрят на рынок прагматично. Как и в 1990-е, в фавор снова вышла проверенная русская классика. «Когда у человека появляется капитал, он хочет именно «наше всё». Это статус, понятный и ликвидный, — отмечает Андрей Никольский, директор аукционного дома «Художественный». — Но по мере роста насмотренности вкусы меняются: кто-то уходит в русский авангард, кто-то — в школу художников-эмигрантов, а ранние покупки начинает продавать. Ротация в коллекциях — процесс естественный».
Многие из тех, кто располагал средствами до 2022 года, сейчас прекратили покупать. Эксперты объясняют: в России почти не развит «коллекционерский шопоголизм». Азарт, который не позволяет остановиться: есть деньги — покупаешь дорогие картины, средств меньше — берешь гравюры, но процесс не прерывается. «Стоит потоку капитала приостановиться, коллекционирование сразу же прекращается, — рассказывает сооснователь Московского аукционного дома Сергей Подстаницкий. — Даже Лужков и Батурина, потеряв влияние, тут же перестали собирать».
Коллекционеры жалуются, что в России не хватает традиции считать покупку картин поводом для гордости. Даже в своем кругу это не всегда встречает понимание — успехам ближнего радоваться открыто у нас так и не научились. «На одном из наших аукционов Айвазовский с резервом в 65 млн рублей в ходе торгов подорожал вдвое. Изначально за лот боролись трое, двое вели торги до конца, и все решил новый участник: зашел постоянный клиент, увидел картину и закрыл сделку за 110 млн рублей. Это характерно для сегодняшнего рынка: люди, которые раз в несколько лет выходят на торги за конкретной вещью, либо те, кто участвует впервые. Границы закрыты, никто ничего не загадывает. Мы живем в реальности, которую диктует время, и делаем то, что можем, с тем, что имеем», — говорит Сергей Подстаницкий.
Дулевский фарфор: дети без вкусов отцов
Современный интерьер сыграл огромную роль в формировании спроса. Ампир, классицизм, романтизм конца XVIII и XIX века начали терять актуальность для российских покупателей. Особенно просел спрос на скульптурные формы. «Современный дом стал аскетичнее и минималистичнее. Туда уже не вписать рокайльные скульптуры или бронзовые фигуры высотой от 80 см. Запросов на полные гарнитуры из карельской березы за последний год не поступало вовсе», — рассказывает ведущий эксперт отдела декоративно-прикладного искусства аукциона «Русская эмаль» Мария Румянцева. По словам специалистов, отдельные предметы — пуфики, кресла, консольные столы — еще находят своих ценителей, но массового спроса на «усадебный» стиль больше нет. Покупатели чаще обращают внимание на модерн, ар-деко и советский модернизм 1960–1980-х. Новому поколению коллекционеров 35–45 лет ближе другой «культурный код»: дулевский и дмитровский фарфор, авторские вещи, советская интерпретация классических мотивов. Это им психологически понятнее и легче вписывается в современное жилье.
Молодежь сознательно стремится «разорвать пуповину» и отказаться от антикварных традиций родителей. Драйвером спроса стали винтажные ярмарки и маркеты: их доступность и живая атмосфера сформировали вокруг недорогого, но симпатичного советского фарфора целую медийную культуру.
«У нас почти нет коллекционерских династий. Нет той преемственности, когда прадед покупал работы современников, внук дополняет семейную коллекцию, а правнук развешивает коллекцию в новом доме. Наши исторические разрывы и особенности социума не позволили этому сформироваться», — говорит Сергей Подстаницкий.
Дети коллекционеров либо пытаются продать унаследованные коллекции быстро и с дисконтом, либо отдают их вместе с квартирой «как есть». «Недавно продавали квартиру на Котельнической набережной вместе с картинами на стенах, многие из работ имели экспертизы, — рассказывает Андрей Никольский. — Но наследники не хотели связываться с проверкой. Им нужно было просто освободить пространство».
Часто за этим желанием очистить пространство стоит затаенная детская обида. Родительская коллекция воспринимается не как наследие, а как конкурент. Потомственный коллекционер Софья Чапкина-Руга с иронией отмечает: «Когда коллекционирует мужчина, вся семья коллекцию ненавидит. Это отнятые у семьи деньги. Когда коллекционирует женщина — все вовлечены и участвуют в процессе». Чапкина-Руга рассказывает, как в ее семье сорвалась летняя поездка с детьми, потому что муж улетел покупать икону митрополита Филиппа XVIII века: «Я сказала: «Вася, если бы я была из другой семьи, это закончилось бы скандалом. А так я покручу пальцем у виска: приоритеты ясны».
Без коров и бедности
Даже самые рациональные, закаленные в антикварном бизнесе коллекционеры подвержены суевериям. Потому что зыбкий финансовый уровень должен «подпитываться положительными энергиями» и никто не хочет, чтобы вместе с картиной в дом переехала проблема. Еще Алексей Бахрушин в своей записной книжке возмущался поведением коллекционера Андрея Афанасьевича Брокара (1836–1900), который просил реставратора убрать раздражавшего его кота в углу картины, а даме на другом полотне увеличить бюст.
Андрей Никольский, директор аукционного дома «Художественный», вспоминает, как в экспертизу НИНЭ им. Третьякова, где он прежде работал, коллекционеры приносили картины на доработку. Например, пейзаж: лесная речка, а на заднем плане — сломанное дерево, коряга. Владелец говорит: «Хочу пенек, уберите корягу». Реставратор аккуратно переписал часть полотна, и «коряга» превратилась в пенек. Принесли картину Иосифа Крачковского: по Парижу идет старушка, которая везет коляску с цветами. Рентген показал: в коляске лежал умерший ребенок. Когда-то младенца «записали» цветами. Теперь эта картина называется «Веселая цветочница».
Из-за суеверий большой пласт наследия передвижников — погосты, придорожные кресты, часовенки, социальная драма — считается непродаваемым. «Не любят покупатели и коров в пейзажах, — рассказывает Никольский. — Даже если работу написал Саврасов или Левитан, но на переднем плане пасется стадо, продать такую работу без специального заказа очень трудно».
Антиквары рассказывают, как пейзаж Левитана с парой скромных лодочек чуть не привел к скандалу. Хозяйка квартиры, которой дилер принес показать пейзаж, увидев картину, воскликнула: «Не вносите бедность в мой дом». Зато большое полотно неизвестного художника с видом Венеции, нарядными гондолами, рассекающими воды Гранд-канала, произвело впечатление, исправило настроение. А пейзаж Левитана купил в свой офис муж хозяйки.
Мало кто готов покупать произведения с изображениями чертей и вакхов. Так, в семье наследников московского собирателя Феликса Вишневского, основателя Музея Тропинина, сохранился мраморный бюст сатира работы русского мастера XVIII века: реализовать его почти невозможно. А натюрморт с розами Петра Петровичева, например, семья недавно продала без проблем.
Трудно продаются иконы с сюжетами «Успение Богородицы», «Усекновение головы Иоанна Предтечи». Зато часто покупают иконы с псоглавцем, святым Христофором. Редкая иконография (запрещенная церковью в XVIII веке и оставшаяся у старообрядцев) и интересный сюжет жития святого (некогда прекрасный юноша молился о даровании ему безобразного облика, чтобы отвращать женщин и преодолевать соблазны) создали Христофору фан-клуб.
Не пользуются спросом и большие полотна. Трех-пятиметровые картины плохо вписываются в интерьеры. Тем более что с художественной точки зрения огромные работы Ивана Айвазовского уступают его камерным произведениям. «Большие полотна перестали быть инвестицией. Сколько за них ни заплати, продать потом почти невозможно, а уж заработать на перепродаже тем более. Исторически гигантские картины рынку не нужны. В 2000-е их покупали в лихорадке экономического бума по принципу «дайте все», — рассказывает Сергей Подстаницкий.
Поляризация рынка
За последние пять лет на антикварном рынке просел средний сегмент (условно от 500 000 до 3 млн рублей). Большинство владельцев мыслят ценами 2010-х и не готовы снижаться. Предлагаемые цены не совпадают с ожиданиями. Закрытые границы и ограничения на вывоз культурных ценностей замораживают процесс.
Дорогие штучные лоты не дешевеют, а продолжают расти в цене. «Исключительные вещи — вазы с портретами Императорского фарфорового завода, коллекционное стекло эпохи Николая I или Николая II, предметы с императорским провенансом не теряют в цене. Их физически не становится больше, а спрос остается стабильным и только возрастает», — объясняет Мария Румянцева.
Переживают спад работы художников второго-третьего ряда и салонные живописцы начала XX века. «На безмятежную античность Степана Бакаловича и историзм Павла Сведомского в 2000-е и 2010-е годы был ажиотаж, но сейчас продать их за те же деньги невозможно. Работы, которые 10 лет назад уходили за 2–2,5 млн рублей, к примеру прекрасная большая акварель [Георга-Эммануэля] Опица с казаками, сегодня не находит покупателя и за 500 000 рублей. Причина проста: эти имена держались на узком круге коллекционеров. Как только коллекционеры ушли с рынка, спрос исчез», — рассказывает Андрей Никольский.
Стагнирует графический рынок. Карты Российской империи с замысловатыми картушами прежде покупали на подарки чиновникам. Сейчас дарить официально нельзя, кабинеты перестали оформлять, а серьезные собиратели, такие как Павел Булатов, Дмитрий Гуржий, закрыли лакуны в своих коллекциях. На российских аукционах четко виден ценовой потолок: графика дороже 150 000–200 000 рублей уходит крайне редко. Аукционеры стараются не «засвечивать» хорошие вещи, чтобы потом не звонили с предложениями в половину цены. «Честный аукцион — это фиксация реальной суммы. Когда графику Тархова купили за 150 000 рублей, я искренне радовалась. Потом выяснилось, что ее забрал «свой», но главное — цена зафиксировалась», — рассказывает Софья Чапкина-Руга.
Резко вверх пошли графические работы Ивана Айвазовского, которые раньше не пользовались спросом. Порядок цен иной, да и плодовитый маринист написал столько, что, казалось, хватит надолго.
Одна из примет времени: большие музеи почти перестали поддерживать и открывать не самые известные имена в истории искусства. Выгоднее для музейного бюджета и понятнее для спонсоров оказалось делать ставку на огромные монографические выставки хорошо известных художников с необычным дизайном. Эксперты отмечают: когда «малых художников» перестают показывать в музеях, они исчезают с рынка.
В последние пять лет цепочка «музей — рынок — коллекционер» работает слабо. Если прежде в ГМИИ им. А. С. Пушкина показывали гравюры Пиранези, то они раскупались на Антикварном салоне. Выставка «Сокровища Нукуса» в 2017 году не конвертировала зрительский ажиотаж в рыночный интерес к художникам.
Прошедшая в начале 2026 года выставка «Эпоха Неизвестного. К 100-летию художника» в Третьяковской галерее привела к скандалу: среди 150 работ скульптора были обнаружены новые отливки по его старым авторским формам. Было возбуждено уголовное дело и предъявлено обвинение военнослужащему Максиму Кошкареву. С графическими работами, заключение на которые давал эксперт Владимир Силаев, тоже оказалось все непросто. Как минимум 25 работ в стиле Неизвестного исполнил художник-самоучка из Мурманска. И хотя с арт-рынка работы Эрнста Неизвестного не исчезли, покупательский интерес к ним заметно снизился.
«Публикация произведения в дореволюционном или советском каталоге сегодня ценится выше, чем участие в самой престижной современной выставке. Потому что даже на серьезные монографические экспозиции нередко попадают вещи сомнительного происхождения», — говорит Андрей Никольский.
Исчезают искусственные тренды
Иногда художественное имя взлетает исключительно благодаря одному-двум коллекционерам. Яркий пример — крымский акварелист рубежа XIX и XX веков Сергей Дилакторский. Художник работал в миниатюрном открыточном формате, не входил в крупные художественные объединения. «В начале 2000-х работы Дилакторского можно было купить в Измайлово за $30. Ситуация изменилась, когда активное собирательство начал Алексей Егоров, топ-менеджер ПАО «Северсталь». За пару лет цены выросли до $1000–1500: рынок жил исключительно под его запрос. Но как только коллекционер собрал около сотни работ и остановился, спрос рухнул. Сегодня акварели Дилакторского всплывают за $200–300 и почти не находят покупателей», — рассказывает Сергей Подстаницкий.
Граф Муравьев, художник-любитель Серебряного века, писал лесные пейзажи и охотничьи сцены. В 2000-е годы несколько состоятельных коллекционеров скупали его картины «в промышленных масштабах», разогнав цены на Sotheby’s и Christie’s до $100 000. Но рынок, построенный на ажиотаже, оказался крайне неустойчивым: после кризиса 2008 года ключевые покупатели вышли из игры, и цены схлопнулись. «Сегодня красивую работу Муравьева можно продать за небольшую сумму, а некрасивую не продать вовсе. Короткий период славы спровоцировал волну подделок. Но они исчезли одновременно с падением интереса», — рассказывает Подстаницкий.
Московский аукционный дом сформировал краткосрочный тренд на акварели великой княгини Ольги Александровны (Романовой). Благодаря грамотно выстроенной стратегии и пиару цены поднялись, но как только первые коллекционеры закрыли свои потребности, спрос иссяк. Упали в цене маленькие изящные пейзажи Ивана Похитонова, которые на торгах в Лондоне порой уходили за £300 000. Известно, что активно торговались за Похитонова экономист, декан экономического факультета СПбГУ Отар Маргания и еще один коллекционер, что привело к росту числа подделок, которые стали убивать рынок и спрос на художника. Эксперты рассказывают: коллекционер Маргания недавно выявил подделки в своей коллекции. Получить комментарий коллекционера Forbes не удалось.
По свидетельству экспертов, в 2000-е годы в Петербурге одна мастерская начала писать под Константина Горбатова. Модный на русских торгах лондонских аукционов, Горбатов бил мировые рекорды, перевалив в 2021 году за £525 000. Русские пейзажи берлинского эмигранта везли в Россию. Подделывать Горбатова было выгодно. Эксперты, включая Ирину Геращенко и Третьяковскую галерею, из-за недопонимания подтверждали эти работы. Подделки уходили на западные аукционы, успешно продавались как эмигрантское наследие и вновь возвращались в Россию. Но лабораторная экспертиза выявила «плохую химию» (краски оказались современными, не довоенными). Так Константин Горбатов выпал из рынка. Несколько выставок Горбатова в музее «Новый Иерусалим» за последние годы пока не вернули художника в прежний ценовой диапазон.
Новые мифотворцы
Рынок антиквариата цикличен. Это видно на аукционных торгах, когда эмоции и жажда переиграть конкурента часто перекрывают здравый смысл. Решение о покупке принимается здесь и сейчас, а на азарт влияет множество внешних факторов. В периоды стабильности коллекционер позволяет себе играть и готов бороться за лот, даже переплачивая. Но когда на первый план выходят бытовые тревоги и неуверенность, импульс гаснет, эмоции уступают прагматизму.
Эксперты напоминают: ампира больше не появится. То, что сегодня не модно, через 10–15 лет снова будет востребовано. Но одно правило остается неизменным: арт-рынок не биржа. Любая покупка — всегда эмоциональное решение, а не инвестиционная сделка. Покупка должна радовать глаз. Андрей Никольский утверждает: если вы приобретаете вещь не для перепродажи, а для себя, она останется ценностью — пусть пока и неликвидной.
Развитие интернета и нейросетей отразилось на антикварном рынке. Покупатели сами находят информацию о продажах художника, ценах, с помощью ИИ они пытаются провести предварительную экспертизу, хоть и не без ошибок. Это повышает прозрачность рынка, но создает эффект всезнайства и иллюзию простоты. В аукционных домах замечают: клиенты стали чаще приходить с распечатками из переписок с нейросетью, скриншотами цен, что усложняет диалог, но отсекает мифы.
