«Дрожать вместе с миром и продолжать работать»: каков Дагестан в глазах художников

Магомед Кажлаев
Я вырос в музее. Отец был директором Дагестанского краеведческого музея, мама — фольклористом и переводчиком с лакского. Отец разрешал смотреть путевые альбомы Лансере, его акварели. Странички были переложены калькой. Помню эти пейзажи и то, как аккуратно их листал. Оглядываясь, вижу, как проходил, начиная с примитива, все периоды художественного процесса XX века.
У нас в Дагестане были средневековые рельефы, кубачинские, фигуративно орнаментальные — очень мощное историческое и культурное явление. Я не мог не впитать этого в конце 60‑х. Примитивизм, кубизм, абстракция и т. д. Чтобы созреть до настоящего, шел по ступеням предыдущего. Иногда дело шло слишком медленно, но шло.
Одной из возможностей существовать в официальном искусстве для многих тогда была сценография. Эдик Путерброт (как позже И. Супьянов и Ю. Августович) официально был именно театральным художником. И в этом качестве участвовал во многих крупнейших всесоюзных и всероссийских выставках театрального искусства, подтягивал туда и меня. Наши живописные работы подавались как неосуществленные эскизы к тем или иным спектаклям.
Участвовал в московских неофициальных квартирных выставках через Леню Бажанова: выставке неофициального искусства «На шести квартирах», выставках на Малой Грузинской и др. В Союз художников меня не принимали. И, в отрешенности от официального, у меня пошли абстрактные работы. Все это связано с тем, как ты ощущаешь время. Другой цикл — 80‑е годы, а 90‑е — это уже перестройка, тогда пошли абсурдно текстовые ритмические вещи. Прошло время, и чувствовалось, что тексты становятся формальными. И с геометрией то же самое.
Хочется сейчас просто закрашивать что-то. И тоже — в борьбе. В основе изобретения своего языка в искусстве всегда структурно лежит желание, позыв, стремление конструктивного воссоздания — говоря высокопарно, «из насыщенного идеями пространства» — какой-либо определенной осязаемой формы. Всегда ищешь и находишь это состояние через ощущения момента какого-то счастливого откровения. А когда его нет, когда повторяешь что-то «прежденосное», значит время изменилось; к времени надо находить свой язык, и не просто находить, а и быть счастливым в диалоге с этим временем.
Отказ от фигуративной изобразительности был для меня радостным. Всегда знал, что первичным является внутреннее, а оно свободно и дерзновенно и может приобретать самые немыслимые формы, даже фигуративные в том числе.
Я — представитель маленького лакского народа в Дагестане, это мои деды, прадеды. Глубинная тысячелетняя культура народа — куда я от нее денусь? Там традиция, там великое. Мои балхарские тетушки, которые лепили горшки и кувшины, ткали ковры, тоже были в поиске этого счастливого момента откровения. А сейчас там этого уже нет, поколение великих Балхар уходит.
Я живу между Москвой и Дагестаном с начала 70‑х. И ощущаю себя дагестанским художником в ссылке. Хотя все это так условно: местонахождение, национальная принадлежность… В искусстве все соединяется: национальное, вечное, современное, личное. Художник — он всегда один на один со всем миром. Где бы он ни жил, где бы ни находился. То, что я делаю здесь, я мог бы делать, сидя у себя в Кумухе. А национальное — оно всегда во мне, на ментальном, генном, самом тонком уровне. В каждой работе бессознательно или осознанно я проявляю себя как дагестанский художник. Но я не делаю что-то намеренно, чтобы лишний раз подчеркнуть или выпятить национальные особенности. Как только начинаешь делать это специально, получается фальшь.
Я не провожу линию — она вдруг сама возникает, я не знаю в чем — в борьбе с собой, с хаосом, с миром. Вдруг заслуженно эта линия из пунктира соединяется, и я вижу в этом какую-то реальную победу. Маленькую победу, которая меня устраивает. А в другой раз я победы этим же путем не достигну. И надо заново пробивать эту гору, а иногда, если пробьешь, пунктирами все это возникает опять. И эта линия будет, может быть, та же самая линия, но она должна родиться.
По мотивам интервью Виталия Пацюкова и Полины Санаевой
Таус Махачева
Истории, которые я собираю, в моей практике перерабатываются в разные формы. Иногда они инсценируются как фестиваль, предлагающий временную потерю индивидуальности, и пространство, где простак может свергнуть власть. Иногда — как карнавал, в который втягиваются и ты, и я, где фокусники, чревовещатели и акробаты ставят под вопрос все видимые и невидимые границы, которые мы привыкли считать данностью. Иногда истории преобразуются в образы руин, проходящих через метаморфозу в процессе реконструкции. А порой — в спортзалы, спа, пиршества и реликвии.
Моя методология в основном заключается в растворении материалов, проникновении сквозь институциональные стены, открытии потолков в пространствах, куда меня приглашают, и насыщении этих пространств историями и голосами, которые я собрала.
Эмпатия, зеркальная синестезия, хамелеонство, театральность и «лоскутная история» — это ключевые понятия, которые снова и снова возникают в моих проектах. Они родом из чувства принадлежности, которое я вырастила, читая историю искусства, не привязанную к определенной географии, канону или музейной временной шкале.
Для меня история искусства — это все ее возможные проявления и все произведения, в нее включенные. Это чувство принадлежности, возможно даже — совладения историей искусства, — позволяет мне участвовать в огромном потоке идей, которые расходятся волнообразно, каскадом и формируют новые маршруты к знаниям.
Мы не делаем искусство в вакууме, для меня очень важна пирамида художников. Пирамида не как иерархия, а как ощущение того, что я стою на чьих-то плечах и что кто-то стоит и дальше будет становиться на мои плечи. Думаю о том, что история искусств принадлежит каждому из нас, и мы все делаем в ней надстройки, ведем диалог, растворяем ее и растворяемся в ней.
Присваивание — это своего рода совместное владение. Это — форма опоры на людей, которые проходили и проходят путь, и вы понимаете, что идете вместе. У меня есть работа «Случайные ископаемые», сделанная с Mineral Weather, в которой есть кулон «Самородки синхронности», основанный на разных понятиях, которые описывают процесс появления одних и тех же идей одновременно. Например, Нобелевскую премию присваивают разным ученым в разных точках земли, потому что они работают над одними и теми же открытиями синхронно. Или художественные работы с похожими смыслами и формами появляются в одно и то же время. И это не вопрос заимствования — речь идет о чувствовании времени, Zeitgeist, или же о подключенности к какому-то общему полю. Я была поражена, что у этого синхронного чувствования мира есть названия.
Я очень люблю искусство за путешествие, за то, что, стоя перед работами своих коллег, я отправляюсь в миры, в которые никаким другим способом не попала бы. Я считаю, что зритель знает то же, что и я, и даже больше, и мне не нужно ничего ему дополнительно объяснять. Я начинаю работать исходя из позиции, что мы находимся на одном уровне и все мои высказывания могут быть считаны человеком с такой же насмотренностью. Я люблю, когда зритель смеется, а потом думает, почему он смеется. Я люблю соблазнить визуальным материалом, а потом задать вопрос. В моем искусстве это важная стратегия.
О Дагестане мне сложно говорить однозначно. Потому что «реального Дагестана» не существует. Есть множество персональных образов, картинок, звуков, теней. Есть Дагестан поэзии, есть Дагестан борцов, есть Дагестан свадебных салонов, есть Дагестан молчания. Во многих из них я бывала. Иногда — одновременно. И мне важно не фиксировать, а дрожать вместе с этим миром. Как писал Эдуар Глиссан — вернее, как его переосмыслил Мантиа Диавара: ты не можешь вернуться к истокам, как не можешь начать все заново. Нужно опуститься на дно океана, на борт затонувшего корабля и научиться дрожать вместе с миром. Это и есть моя точка сейчас — дрожать вместе с миром и продолжать работать.
