Врач из Питера вложил 25 млрд рублей в лечение рака: что из этого вышло

В 1976 году 18-летний студент 1-го Ленинградского медицинского института Аркадий Столпнер впервые сел в байдарку-двойку со спортсменом Виктором Екимовым. Спортивный дуэт со временем преобразовался в бизнес-партнерство. Сейчас они совладельцы крупнейшей в России частной диагностической сети, в составе которой 82 точки на 120 аппаратов МРТ и КТ, в группу входят пять центров ядерной медицины, радиохирургическая служба, первый в России протонный центр и 12-этажный онкологический госпиталь полного цикла в Санкт-Петербурге, который открылся осенью 2025 года. В управляющей компании «ЛДЦ МИБС», созданной в 2002 году, Столпнеру принадлежит 95%, Екимову — 5%. Других совладельцев в бизнесе никогда не было.

«Многие вещи в моей жизни устроены именно так: однажды и навсегда», — говорит Столпнер. Байдарку, купленную десятилетия назад, он все еще использует — летом выходит на воду при любой возможности, а зимой заменяет ее тренажером вне зависимости от того, в какой точке страны оказался.

Занятия спортом отразились и на взглядах предпринимателя в бизнесе. «Три фактора определяют успех на любом поприще, — говорит он. — Первое: нужно выиграть в генетическую лотерею — получить набор генов, подходящий для того, чем собираешься заниматься. Второе — дисциплина, без которой даже самые талантливые не добиваются результата. И третье — везение, которого никто не отменял».

«Обгоняя ишаков и лошадиные повозки»

Дисциплина у студента и спортсмена Аркадия Столпнера была такая: с сентября по апрель — самостоятельная подготовка, тренировочные сборы в Красноводске, Поти, Нарве и других городах, по шесть-восемь часов спорта в день, подъем в семь утра без тренера. А параллельно мединститут, где ни одно пропущенное занятие не прощается: днем практические занятия, вечером отработки того, что пропустил на сборах. И так годами: в Ленинграде две тренировки в день плюс учеба, на сборах — четыре-пять тренировок. Результат соответствующий: сегодня как Столпнер, так и Екимов имеют титулы чемпионов Советского Союза и звания мастеров спорта международного класса.

После института по специальности «лечебное дело» Столпнер работал врачом со спортивными командами, прошел аспирантуру во Всесоюзном НИИ физической культуры и продолжал дружить с партнером по спорту Екимовым. Профессиональная судьба, казалось, была определена. Но после одного из соревнований ему достался неожиданный приз — место на курсах иглорефлексотерапии, которые проводились всего в трех городах на весь Союз.

Заведовал кафедрой иглотерапии врач Александр Качан, учившийся в Китае еще в 1960-е. Он сказал прямо: хочешь заниматься этим всерьез — учи язык и езжай. Столпнер к совету прислушался. В 1989 году он прилетел в Китай. «Из аэропорта ехали по двухполосной дороге, обгоняя ишаков и лошадиные повозки. Знаменитых транспортных пяти колец в Пекине тогда еще не было», — вспоминает он.

Результатом поездки стало советско-китайское медицинское предприятие в Ленинграде, открытое в 1991 году. Просуществовало оно недолго: после распада СССР китайские врачи уехали домой. Так закончилась первая медицинская жизнь Столпнера, а следующие 10 с лишним лет к медицине отношения не имели. Столпнер торговал — в основном обувью и одеждой. А еще открыл совместное предприятие с Институтом метрологии имени Менделеева, принимая на работу тех врачей, кого институт увольнял в тяжелые 1990-е. Предприятие производило сложную измерительную технику и продавало ее в Китай, вело научную деятельность. 

В 2003 году к Столпнеру пришел с предложением его однокурсник, уже известный в Санкт-Петербурге онкоуролог Михаил Школьник: «Ты все время говоришь, что хочешь вернуться в медицину, вот есть отличный проект». Так Столпнер познакомился с врачом-рентгенологом Сергеем Березиным. Тот искал партнера для простой, по его словам, идеи: привезти в Россию подержанный, но высокого класса аппарат МРТ мощностью 1,5 тесла. «Тогда это было очень круто, — вспоминает Столпнер. — Такие аппараты были редкостью, а на 3 тесла существовали только в научных проектах. Большинство томографов в стране были низкопольными, они не давали необходимого качества изображений».

Столпнер пригласил в проект своего друга Виктора Екимова, который какое-то время продолжал работать детским тренером, но когда Столпнер загорелся идеей с МРТ-аппаратом, оказался без работы. Сегодня Екимов курирует все региональные центры МИБС — более 60 точек, — выступая их соучредителем и методическим советником. 

Примечательно, что первая же покупка МРТ-аппарата едва не стала последней. Заплатили аванс — почти полную стоимость — американскому продавцу, после чего тот перестал выходить на связь, рассказывает Столпнер, а центр, для которого нужен был «магнит», уже достраивался. Столпнер нашел другого продавца и купил второй аппарат через аукцион. А заодно выяснил в интернете о судебных исках к человеку, у которого собирался купить первый. «Список претензий к нему был очень длинный. Но мне повезло — деньги он потом вернул», — говорит Столпнер.

На тот момент (в начале 2000-х) частных МРТ-центров в России не было. Никто в идею не верил, но мешать не пытались — просто не понимали, как это будет работать. «Говорили: «Это же высокотехнологичная медицина, где это видано, чтобы такая аппаратура — и в частном предприятии?» А я отвечал, что через 10 лет это станет обыденностью, как частные стоматологические кабинеты», — рассказывает Столпнер.

«Рынка частной лучевой диагностики в том виде, как мы обсуждаем это сейчас, не существовало вообще. Это был голубой океан. И МИБС занимался формированием самого рынка — на пике технологий», — комментирует Александр Ледовский, управляющий директор диагностической сети «Рэмси» — одного из немногих игроков, рискнувших выйти на тот же рынок, что и МИБС, начав работу в 2014 году в Санкт-Петербурге..

По воспоминаниям жены Сергея Березина, врача-рентгенолога Натальи, которая до сих пор участвует во всех бизнес-процессах МИБС, Столпнер поначалу показался ей закрытым и мрачноватым: «Первое впечатление оказалось обманчивым. Буквально полчаса разговора за чаем — и это был уже совсем другой человек». 

За 20 лет Столпнер, по словам Березиной, практически не изменился — ни внешне, ни по характеру: «Он человек слова. Надежный во всем. Если сказал — делает. Помнит и ценит заслуги людей, даже самые незначительные».

Кибер-ножи и «бомбежка» протонами

В 2003 году на весь Петербург было пять аппаратов МРТ (все государственные), очередь на обследование — четыре месяца и больше. Такие стартовые условия позволяли МИБС быстро развиваться, не привлекая заемных средств. Но дело было не только в деньгах: пациенты после диагностики спрашивали, что делать дальше, к кому и куда идти? Случаев становилось все больше, база исследований росла.

Открыть онкологическую клинику, которая сразу закроет эту потребность, было практически невозможно — не было ни компетенций, ни нужной команды. Столпнер решил осваивать точечно одну технологию за другой. «Я давно решил, что жизнь стоит того, чтобы заниматься только тем, что интересно. А интересно мне всегда было решать задачи, которые по силам только государству, и быть при этом быстрее и эффективнее», — объясняет он свою логику.

Первой такой задачей стала радиохирургия — операции с помощью гамма-ножа (высокоточная установка, которая с помощью сотен пучков излучения от источников кобальта-60, сходящихся в одной точке, разрушает ДНК раковых клеток, не повреждая здоровые ткани). На момент запуска в стране такую установку использовал только государственный госпиталь Бурденко. «В первый год мы пролечили на гамма-ноже 350 пациентов, потом 700, 1000, 1200. А потом стали самым загруженным центром в мире — ну, может быть, после китайцев, хотя они не публикуют своих данных», — говорит Столпнер. Из 450 гамма-ножей, работающих сейчас в мире, всего 14, на которых делают 1000 и более операций в год. МИБС первый в этом списке — с 2000 пациентов в год в Санкт-Петербурге и еще почти 1000 в Новосибирске.

В 2005 году, через полтора года после открытия первого центра МИБС, в автокатастрофе погиб Сергей Березин. Для Натальи Березиной это совпало с моментом, когда компания готовила к открытию первый региональный центр — в Твери. Столпнер вовлек ее в эту работу, пытаясь смягчить трагедию от потери «трудотерапией». «Я понимала, что мне где-то зубы заговаривают: сделай то, включись в это. Но не сопротивлялась, а выполняла задачи», — вспоминает она.

Березина взяла на себя всю медицинскую сторону развития сети: переработала перечень услуг, а главное — выстроила подготовку персонала для регионов, начала осваивать телемедицину, открыла учебное предприятие со всеми лицензиями. 

После гамма-ножа логично было добавить и другие высокоточные виды помощи при онкологических заболеваниях. В свой арсенал МИБС добавили хирургию, химиотерапию и линейные ускорители. Так МИБС стал первой в России негосударственной онкологической клиникой полного цикла.

«Дальше все шло очень эволюционно, и эта эволюционность уберегла нас от крупных ошибок, — говорит Столпнер. — Все новое мы делали по необходимости». Гамма-нож может лечить только опухоли в голове и относительно небольшого размера. Поэтому спустя какое-то время, когда его технология была полностью освоена, появился кибер-нож, опять же первый частный в России, способный работать с опухолями в теле. Затем заработал первый в стране негосударственный центр ядерной медицины с циклотроном и радиохимической лабораторией для производства радиофармпрепаратов. 

А чем Столпнер особенно гордится, так это протонным центром МИБС. Протонная терапия — это высокоточный метод лечения рака, при котором опухоль буквально бомбардируют пучком заряженных частиц, которые останавливаются прямо внутри нее, выделяя там всю энергию и практически не повреждая здоровые ткани вокруг.

«В 2011 году гуляли мы по Чикаго с нашим главным медицинским физиком Егором Андреевым — кстати, он был нашим первым медфизиком и впоследствии подготовил всю команду этой дефицитной специальности. Спрашиваю: что мы можем еще сделать, чтобы не отстать? Сразу пришла на ум протонная терапия, которая уже показала эффективность в других странах мира, но было сомнение — потянем ли, потому что никто тогда не представлял, сколько это стоит», — вспоминает Столпнер.

Первоначально инвестиции в проект оценивались в $200–300 млн, но после звонка Столпнера в Hitachi (мировой лидер в области систем протонной терапии, предлагающий высокоточные установки для лечения рака разной локализации) выяснилось, что потребуется значительно меньше —$65–70 млн на аппарат и столько же на строительство.

«Если вы думаете, что у нас были на это деньги, — нет, не было. Но на стройку надо было несколько лет, и все это время мы могли платить из прибыли существующего бизнеса. Она позволяла развиваться — и позволяет до сих пор. Непросто было убедить иностранного продавца согласиться на такую схему — но, вероятно, я был очень убедителен, и нам поверили. Подписали контракт на 1100 страниц и начали проектировать, строить и, конечно, платить по очень жесткому графику. Так и жили больше четырех лет: зарабатывали и платили, зарабатывали и платили. Весь холдинг работал ради единой цели — создать протонный центр», — рассказывает Столпнер.

Протонная терапия тогда, в 2011 году, когда в России только началось активное развитие ядерной медицины, была методом лечения, неизвестным большинству клиницистов и малопонятным с точки зрения оплаты медицинской помощи, рассказывает генеральный директор аналитической компании Eqiva Дарья Шубина. «Это было смело, авантюрно смело», — говорит она, оценивая создание протонного центра Столпнером.

Сам предприниматель считал, что технология проверена на других мировых рынках, спрос на нее очевиден, а значит, она будет работать. «Даже при худшем состоянии экономики это не стало бы проблемой, только развитие затормозилось бы. Мы никогда не участвовали в проектах, которые могут нас экономически разрушить», — говорит он.

Протонный центр был запущен в 2017 году, а с 2021 года МИБС получает госзаказ на порядка 600 случаев лечения протонами стоимостью более 1,5 млрд рублей. 

«Подобного рода центров, объединивших все топовые технологии под одной крышей, в мире несколько десятков, — говорит конкурент Столпнера Александр Ледовский. — И здесь мы можем говорить о конкурентоспособности проекта уже на мировом уровне».

Сегодня частный протонный центр есть только у МИБС, а в государственной медицине у него только два конкурента: МРНЦ имени Цыба в Обнинске и Федеральный центр медицинской радиологии ФМБА в Димитровграде. Обнинский центр работает на отечественном синхротроне «Прометеус» и из-за особенностей конструкции лечит только опухоли головы и шеи — пациент сидит в кресле, а не лежит, что существенно сужает спектр показаний.

У МИБС работает оборудование, позволяющее лечить опухоли любой локализации у взрослых и детей.

Димитровградский центр сопоставим с центром Стопнера по мощности — плановая пропускная способность 1200 пациентов в год, но уступает МИБС по накопленному клиническому опыту: центр открылся в 2019 году, в 2021-м он принял 800 пациентов. 

Хорошее дело

С протонным центром все доступные высокотехнологичные методы лечения рака оказались собраны в одном холдинге — такой спектр технологий помогает при выборе метода лечения для каждого конкретного пациента. Столпнер давно понимал, что старая онкологическая клиника станет мала для амбиций МИБС. 

«В протонном центре, который начали строить в 2013 году, всегда была дверь, которая никуда не вела — просто обрывалась в воздухе. Все спрашивали: «Куда эта дверь?» А я отвечал: «Это дверь в наше будущее», — говорит Столпнер. — Сейчас она открывает коридор, соединяющий протонный центр с новой клиникой. Это уже настоящее».

Осенью 2025 года при протонном центре МИБС в Петербурге открылся новый 12-этажный корпус площадью почти 30 000 кв. м. Строительство заняло четыре года, объем инвестиций — порядка 11 млрд рублей. В нем объединены стационар, включая детский, операционные и отделения высокоточной диагностики и лучевой терапии. Направление — только онкология. «Я очень верю в специализацию — это осталось из спорта, — объясняет Столпнер. — Не надо тренировать качества, которых нет: сколько трактор ни тренируется, зайца ему никогда не обогнать. У нас лучшие компетенции в онкологии — будем концентрироваться на их развитии».

При рытье котлована для будущей клиники строители наткнулись на камень весом 98 т. Считается, что он лежал в земле со времен ледникового периода. Строители предложили разбить эту глыбу и вывезти с территории. Столпнер отказался: «Уничтожить что-то масштабное легко и часто глупо. Попробуйте что-то масштабное создать». Камень вытащили целиком и установили перед центром — с памятной табличкой и капсулой времени. Пусть стоит и олицетворяет фундаментальность МИБС, решил предприниматель.

Он говорит, что является агностиком и практиком, но в его картине мира есть понятие ответственности, которое выходит за рамки бизнес-логики: «Есть вещи, которые нельзя делать, независимо от того, во что ты веришь. Поступая не по совести, вредишь и ментальному, и физическому здоровью. У нас были случаи, когда люди, активно вредившие и мешавшие нам, потом теряли все — и здоровье, и бизнес. Не знаю, что это — карма, божьи заповеди. Но я очень верю в закон бумеранга: и добро, и зло всегда возвращаются, и всегда с резонансом. Мы уверены, что делаем хорошее дело. Мешая нам, ты делаешь плохо не нам, а нашим пациентам».

Врач, основатель онкологической клиники Ledin Clinic Роман Фишкин интерпретирует его подход к работе так: Столпнер — редкий пример человека, которому удалось соединить медицинское мышление с предпринимательским масштабом, не потеряв по дороге ни то ни другое. «Я хорошо понимаю цену таких решений: за ними всегда стоят не только деньги и управление, но и экспертиза, выдержка и понимание того, ради кого ты все это делаешь. Именно поэтому его путь вызывает не формальное уважение, а профессиональное признание», — говорит Фишкин.

Одна из любимых историй Столпнера — про Малкольма Лоухеда, одного из основателей Lockheed Martin. Как-то ночью тот прошелся по офису и встретил в коридоре уборщицу. Спросил: «Вы чего тут делаете в два часа ночи?» А она, не зная его в лицо, парировала: «Это вы что тут делаете? Мы-то здесь самолеты строим». «Вот это — настоящий дух команды. Среда, которая вовлекает каждого. Поэтому для меня всегда важнее всего люди — именно они делают МИБС таким, какой он есть сегодня и будет завтра», — говорит Столпнер.