Иран после Хаменеи: почему кризис вокруг Тегерана стал испытанием для всего региона

Гибель Али Хаменеи переводит конфликт вокруг Ирана в новую плоскость. Речь больше не идет о привычной для Ближнего Востока цепочке «удар — ответ — пауза/переговоры». Впервые за многие годы внешнее давление совпало с кризисом верховной власти в самой Исламской Республике. По этой причине вопрос сегодня ставится шире, чем очередной обмен ракетами между Ираном, Израилем и США: сможет ли иранская система пережить транзит в условиях войны? При этом эскалация приходится на момент, когда внутриполитическая ситуация меньше всего способствует единству. С конца 2025 года страна переживает серию протестных акций, которые свидетельствуют о глубоком кризисе легитимности существующей политической системы и расширяющейся базе социального протеста. 

Военная логика последних событий очевидна: Вашингтон и Тель-Авив попытались не просто ослабить инфраструктуру Корпуса стражей исламской революции (КСИР) и ядерной программы Ирана, но и ударить по центру принятия решений. Переговоры, по всей видимости, рассматривались как способ выиграть время перед новым витком противостояния, в ходе которого должна была быть уничтожена основная часть иранской элиты, ответственная за антизападный курс. Ответ Тегерана тоже был не символическим. Руководство страны не испытывало иллюзий относительно перспектив возобновления конфликта и готовилось заранее, что объясняет быстроту ответа. Иран задействовал привычный для себя ракетно-дроновый потенциал сразу на нескольких направлениях, распространив давление не только на Израиль, но и на объекты, связанные с американским присутствием в странах Залива. Это важный сдвиг: если раньше Иран дозировал эскалацию, тестируя пределы реакции противника, то теперь он, судя по всему, исходит из того, что прежние правила игры больше не работают.

Отсюда и главные экономические последствия войны: ключевой риск для мировых рынков связан не столько с физическим перекрытием Ормузского пролива, сколько с ростом неопределенности. Необязательно полностью останавливать судоходство, чтобы возник шок, — достаточно повысить вероятность атак, сбоев навигации, перебоев со страхованием и удорожания фрахта. Иран уже показал, что готов использовать пролив как инструмент давления, а арабские монархии Залива оказались в роли вынужденных участников конфликта, хотя именно они меньше других заинтересованы в большой войне. Для бизнеса это означает простую вещь: даже ограниченная военная кампания быстро превращается в налог на торговлю, логистику и энергетическую безопасность.

Сценарии транзита

Но еще важнее политическая часть кризиса. Хаменеи в течение десятилетий был не просто верховным лидером, а главным арбитром между духовенством, КСИР, бюрократией и избираемыми институтами. Его исчезновение не обнуляет систему, но лишает ее привычного центра балансировки. Формально механизм преемственности существует — ключевая роль принадлежит Совету экспертов и временному руководящему механизму. На практике же решаться будет не только вопрос о фамилии нового лидера, но и вопрос о том, какая модель власти возникнет после Хаменеи: персоналистская, коллективная или фактически военно-бюрократическая.

Именно поэтому в переходный момент возрастает роль КСИР. За годы правления Хаменеи Корпус превратился в самостоятельный центр силы с военными, политическими и экономическими интересами и теперь становится главным гарантом непрерывности режима. Если же удары извне совпадут с внутренними протестами и фрагментацией элит, стражи рискуют выйти из тени и превратиться из опоры системы в ее фактических управляющих. В такой конфигурации особое значение получают посредники между фракциями, прежде всего секретарь Совета безопасности Али Лариджани, способный стать оператором компромисса между силовым блоком и политическим аппаратом. Для внешнего мира это плохая новость: чем выше вес силового блока, тем уже пространство для прагматического компромисса.

При этом наиболее вероятным пока выглядит не распад системы, а управляемая преемственность. Иранская элита исторически умеет договариваться, когда ощущает экзистенциальную угрозу. В ближайшие недели главной задачей режима станет демонстрация единства: траур, символическая мобилизация, ускоренное принятие решений и минимизация любых сигналов раскола. Идеальных кандидатов на роль нового верховного лидера нет, но неидеальных не так уж и мало. Среди них упоминаются внук первого верховного лидера Хасан Хомейни, системный функционер Алиреза Арафи (он уже вошел в состав Временного руководящего совета), представитель «старой гвардии» Садек Амоли Лариджани, тесно связанный с канцелярией верховного лидера Мохсен Куми, а также представитель религиозных кругов Кума Хашем Хосейни-Бушехри. Остается неопределенной судьба сына покойного верховного лидера Моджтабы Хаменеи, который также мог претендовать на эту роль, — с высокой вероятностью он погиб. 

В 1989 году, после смерти основателя Исламской Республики аятоллы Рухоллы Мусави Хомейни, преемственность обеспечивалась узким кругом революционной элиты, лично связанной с аятоллой и заинтересованной в быстром сохранении управляемости системы. КСИР тогда зависел от политического руководства и не выступал самостоятельным арбитром. Сегодня ситуация другая: корпус контролирует значительную часть оборонного сектора, инфраструктурных проектов и приспособившейся обходить санкции экономики, а политические и религиозные институты утратили прежнюю монополию на принятие решений. Новый верховный лидер, кем бы он ни оказался — компромиссной фигурой из клерикальной бюрократии, представителем старой элиты или кандидатом, опирающимся на аппаратно-силовой контур, — почти наверняка будет слабее Хаменеи. Именно это делает вероятной менее персонализированную модель, в которой реальные полномочия будут распределены между несколькими центрами. 

Отсюда и три базовых сценария:

• Контролируемый транзит. Система быстро согласует преемника, а конфликт будет постепенно переведен в режим ограниченного силового давления и переговоров через посредников. 

• Милитаризация режима. На фоне войны и внутренней тревоги КСИР усиливает контроль, а новый лидер остается скорее символической фигурой. 

• Срыв транзита. Для этого должны совпасть элитный раскол, уличная мобилизация и экономический шок. Данный вариант пока выглядит наименее вероятным, но именно он способен превратить региональный кризис в длительную дестабилизацию самого Ирана.

Игроки и наблюдатели

Важно еще и то, чего хотят от нынешнего конфликта другие игроки, прежде всего США и Израиль. Похоже, первая цель уже достигнута: иранской элите продемонстрировали, что прежний уровень защищенности ей больше не гарантирован. Дальше возможны два сценария. Первый предполагает масштабную внутреннюю дестабилизацию Ирана после гибели Хаменеи — в таком случае США могут поддержать более радикальный демонтаж существующей модели власти. Второй, и на данном этапе более вероятный, — попытка перейти к условному «венесуэльскому варианту», то есть к переговорам с той частью иранского истеблишмента, которая осталась в строю и потенциально готова к прагматичному компромиссу. На это указывают и публичные сигналы Дональда Трампа, и сама конфигурация потерь: погибшие 28 февраля ассоциировались с наиболее жесткой линией и глубоким недоверием к Западу. Оставшиеся в иранском руководстве фигуры воспринимаются как более гибкие партнеры для возможных переговоров.

Вне рамок основного противостояния за происходящим внимательно наблюдают Москва и Пекин, для которых ключевой задачей становится сохранение предсказуемости Ирана как ключевого элемента евразийской логистики и энергетических рынков. А для стран Залива приоритетом становится не поражение Ирана, а предотвращение его внутренней дестабилизации, способной экспортировать нестабильность через весь регион.

Впрочем, для внешних игроков и рынков главное кроется в другом. Вокруг Ирана разворачивается не просто очередной виток ближневосточной конфронтации, а борьба за новую архитектуру безопасности на всем пространстве от Восточного Средиземноморья до Персидского залива. Будет ли Тегеран способен удержать управляемость транзита, решится ли он на дальнейшую игру вокруг Ормузского пролива и сохранится ли хотя бы минимальная прозрачность вокруг ядерной программы — вот три вопроса, от которых зависят и цены на нефть, и устойчивость логистических цепочек, и масштаб начавшейся войны.

 Мнение редакции может не совпадать с точкой зрения автора