Бюджет: передышка с побочными эффектами
Начало 2026 года было для федерального бюджета, мягко говоря, неудачным. В январе — феврале нефтегазовые доходы рухнули на 47% год к году, их доля в совокупных поступлениях упала до 17,3%, а дефицит за два месяца составил 3,5 трлн рублей — 91% от годового плана. Минфин уже начал распечатывать Фонд национального благосостояния, продавая валюту и золото, чтобы закрыть дыру.
Война на Ближнем Востоке изменила правила игры. Резкий скачок цен на нефть принес бюджету дополнительные поступления: по оценкам Financial Times, сверхдоходы в марте могли составить от $3 млрд до $5 млрд.
Дополнительный фактор роста — временное ослабление санкций. США разрешили в течение 30 дней покупать российскую нефть, уже загруженную на танкеры до 12 марта. Индия, воспользовавшись этим, в первой половине марта закупила российских энергоносителей на €1,3 млрд, или около €89 млн в сутки, тогда как в феврале этот показатель составлял €60 млн в сутки.
Однако даже максимальные оценки дополнительных доходов (в рублях — около 400–500 млрд) не покрывают дефицита первых двух месяцев. Главная проблема не в размере дополнительных доходов, а в том, как они будут распределяться. Действующее бюджетное правило устроено так: чем выше цена нефти, тем больше валюты Минфин обязан купить на рынке, направляя сверхдоходы в ФНБ. В конце февраля правительство обсуждало возможность снизить цену отсечения, чтобы избежать активных покупок и девальвационного давления. Но после совещания у высшего политического руководства 23 марта было объявлено: бюджетное правило в 2026 году меняться не будет. 30 марта Минфин объявил о приостановке операций по покупке и продаже валюты и золота на внутреннем рынке до 1 июля. Официальная причина — предстоящее изменение базовой цены на нефть для повышения устойчивости госфинансов.
В данном случае это не техническая пауза, а отражение очень сложной макроэкономической дискуссии — как действовать в ситуации хронической несбалансированности бюджета и структурного разрыва в экономике. Обратите внимание на формулировку: «При возобновлении операций будут определены особенности расчетов с учетом объема отложенной покупки/продажи». То есть Минфин не просто заморозил механизм, он оставил за собой право в любой момент изменить правила игры. Это создает изрядную неопределенность для участников рынка, которые не могут понять, будут ли продажи накоплены и проведены позже или отменены.
Сейчас цена отсечения составляет $59 за баррель Urals. При цене ниже этого порога Минфин продает валюту из ФНБ, что поддерживает рубль. В начале года цены были низкими, и Минфин активно продавал валюту. Затем последовал резкий скачок цен. Если бы правило не меняли, нужно было бы покупать валюту, ослабляя рубль. Почему решение отложено до 1 июля? Минфин явно не готов назвать новую «правильную» цену; кроме того, дело не только в цене — непонятно, какие объемы удастся реально вывезти и продать. Это напоминает ситуацию начала 1990-х, когда власти пытались удержать экономику на плаву с помощью старых инструментов, не решаясь на кардинальные изменения. Сейчас цена отсечения — это не просто цифра для расчета, а политический и экономический компромисс между необходимостью наполнять бюджет и желанием не допустить снижения курса рубля.
Таким образом, нефтяной всплеск создает парадоксальную ситуацию: бюджет получает дополнительные доходы, но эти доходы уходят не на расходы, а на валютные интервенции, которые ослабляют рубль и разгоняют инфляцию. Временная передышка оборачивается новыми рисками для денежно-кредитной политики.
Центральный банк: дилемма без решения
На протяжении 2024–2025 гг. ЦБ проводил жесткую политику, доведя ключевую ставку до 21%, а затем начал ее постепенное снижение. К марту 2026 года ставка опустилась до 15%, и регулятор давал сигналы о продолжении цикла смягчения. Но эти сигналы были завязаны на ожидании бюджетной консолидации: предполагалось, что Минфин сократит расходы и снизит цену отсечения в бюджетном правиле, убрав девальвационное давление.
Военные действия в Персидском заливе разрушили эти ожидания. Отказ от пересмотра бюджетного правила и переход Минфина к покупке валюты означают, что девальвационное давление будет нарастать.
Следующее заседание совета директоров Банка России назначено на 24 апреля. К этому времени регулятору предстоит ответить на сложный вопрос: продолжать снижение ставки, рискуя ускорить инфляцию и подорвать доверие к политике таргетирования, или приостановить цикл смягчения, признав, что цель по инфляции в 4% в текущих условиях недостижима. Ранее сделанный выбор в пользу снижения ставки опирался на обещания бюджетной дисциплины, которые теперь оказались невыполненными.
Промышленность: структурный разрыв вместо модернизации
В январе — феврале 2026 года индекс промышленного производства составил 99,2% к аналогичному периоду 2025 года. После двух лет роста (2024-й — 104,6%, 2025-й — 101,3%) промышленность перешла в зону отрицательной динамики. Но усредненный показатель скрывает глубокое расхождение между двумя группами отраслей.
По данным ЦМАКП, приоритетный сектор — производство готовых металлических изделий, компьютеров и электроники, летательных аппаратов, прочих транспортных средств — продолжает расти. К началу 2026 года его выпуск превысил уровень первой половины 2023-го на 20–40%. Все остальное — металлургия, машиностроение, стройматериалы, автопром, деревообработка — находится в глубокой рецессии. Выпуск стройматериалов в феврале оказался ниже среднемесячного уровня 2024 года на 10–25%, машиностроение — на 25%, автопром — на 23,4%.
Эта картина идеально описывается двухсекторной моделью, предложенной советским экономистом Григорием Фельдманом еще в конце 1920-х годов. Концентрация ресурсов в одном секторе (приоритетные отрасли) дает быстрый рост на короткой дистанции, но ведет к деградации другого (гражданская промышленность). Как только первый сектор упирается в ресурсный и инфраструктурный потолок, а второй уже не может его поддерживать, наступает структурный разрыв.
Иранская война не меняет этой логики. Более того, она может ее усилить: высокие цены на нефть укрепляют и сырьевой сектор экономики и приоритетный сектор, делая еще менее привлекательными инвестиции в гражданское производство. Приоритетный сектор продолжит получать ресурсы, а остальная промышленность будет сжиматься. Инвестиционный спрос — ключевой индикатор долгосрочного роста — уже ушел в отрицательную зону: по данным Росстата, инвестиции в основной капитал в III квартале 2025 года сократились на 3,1% год к году.
Топливный рынок: запрет экспорта как индикатор проблем
Прямым следствием сочетания сезонного фактора, начавшейся серии внеплановых ремонтов НПЗ и роста мировых цен на нефтепродукты стал запрет на экспорт бензина, введенный правительством с 1 апреля 2026 года. Это уже четвертый подобный запрет с 2023 года — инструмент, который стал для российского топливного рынка регулярным.
Запрет позволяет временно удержать дополнительные объемы внутри страны и сбить оптовые цены на бирже. Однако он не решает фундаментальных проблем: зависимость от импортного оборудования для НПЗ (до 70% по некоторым категориям), санкционное давление, необходимость внеплановых ремонтов и, главное, сама логика экспортной альтернативы. Пока внутренние цены привязаны к нетбэку (экспортной цене за вычетом издержек), любое внешнее ценовое колебание будет передаваться на внутренний рынок. Запреты лишь откладывают этот эффект, но не устраняют его.
Потребительские настроения: рекордные сбережения на фоне тревоги
В то же время, по данным НИУ ВШЭ, потребительские настроения россиян выглядят оптимистично. Индекс потребительской уверенности в 2025 году в среднем составил 7,2% — это в полтора раза выше среднего долгосрочного уровня. Условия для сбережений оцениваются как лучшие за всю историю наблюдений. Суммарные сбережения населения (вклады + наличные) превысили 75 трлн рублей — почти два годовых федеральных бюджета.
Однако за этими рекордами скрывается тревога. Индекс произошедших изменений в экономике страны остается отрицательным (–12%), а ожидания изменений экономической ситуации ушли в минус (–3%). 85–88% респондентов ждут роста цен в ближайший год. Коэффициент Джини (неравенство) в I квартале 2025 года вырос, при этом сберегательная модель поведения характерна преимущественно для высокодоходной части общества (верхние 40% населения, концентрирующие 70% доходов). Низкодоходные группы, напротив, сильнее страдают от инфляции, которая становится для них «налогом на бедных».
Три сценария для экономики
Как скажется иранский конфликт на российской экономике? Навскидку можно выделить три возможные траектории.
Инерционный. Высокие цены на нефть сохраняются несколько месяцев, бюджет получает дополнительные доходы, но они уходят на покупку валюты, ослабляя рубль и разгоняя инфляцию. Центральный банк вынужден приостановить снижение ставки. Приоритетный сектор упирается в потолок мощностей, гражданская промышленность продолжает сжиматься. К концу года структурный разрыв углубляется.
Адаптационный. Правительство использует нефтяные сверхдоходы для перезапуска инвестиционного цикла в гражданских отраслях. Бюджетная политика переключается с поддержки приоритетного сектора на стимулирование внутреннего спроса. Однако этот сценарий требует отказа от сложившейся модели распределения ресурсов, что встретит сопротивление со стороны сложившихся групп интересов.
Кризисный. Цены на нефть резко падают после завершения активной фазы конфликта. Бюджет оказывается в еще более сложной ситуации, чем в начале 2026 года: дефицит удваивается, ликвидная часть ФНБ сокращается вдвое, а заимствования могут быть под вопросом. Гражданская промышленность к тому моменту уже в глубокой рецессии, а приоритетный сектор не может ее заменить. Экономика входит в полноценную рецессию.
Конфликт в Персидском заливе принес России временные нефтяные сверхдоходы, которые могут смягчить бюджетную проблему начала 2026 года. Однако эти доходы не решают структурных проблем, накопленных за последние годы. Модель Фельдмана продолжает работать, и ее пределы уже видны: гражданская промышленность сжимается, инвестиционный спрос отсутствует, добывающий сектор стагнирует на уровне восьмилетней давности.
Высокие цены на нефть — это не лекарство, а допинг пополам с анестетиком. Они дают передышку, но не лечат болезнь. Более того, механизмы бюджетного правила превращают этот внешний шок в девальвацию и инфляцию, которые могут свести на нет достижения денежно-кредитной политики последних двух лет.
Главный вопрос для российской экономики — не в том, сколько продлятся высокие цены на нефть, а в том, будет ли эта передышка использована для перезапуска инвестиционного цикла в гражданских отраслях. Если нет — структурный разрыв будет углубляться, и после падения цен экономика рискует столкнуться с новыми проблемами. Если да — у нее есть шанс выйти на траекторию более сбалансированного роста. Но это маловероятный сценарий, поскольку он объективно входит в противоречие с политикой структурной трансформации.
Мнение редакции может не совпадать с точкой зрения автора