Главный архитектор Москвы — Forbes: «Москва моей старости будет совсем другой»

Сергей Кузнецов — художник и архитектор. С 2006 по 2012 год являлся руководящим партнером архитектурного объединения «SPEECH Чобан & Кузнецов». С 2012 года работает главным архитектором Москвы. На этом посту руководил авторским коллективом строительства парка «Зарядье» с концертным залом, реконструкции стадиона Лужники к Чемпионату мира по футболу 2018 года, создания дворца художественной гимнастики имени Ирины Винер-Усмановой и других проектов. Возглавляет градостроительный совет Сколково и Архитектурный совет Москвы. Четыре раза представлял Россию на Архитектурной биеннале в Венеции.

Лужковская архитектура — это наследие? 

«Я бы не сказал, что на Лужковскую архитектуру покушаются: мы не видим много сносов или изменений. Но и представить, что она будет внесена в какие-то списки объектов наследия, тоже сложно. Это значит, что когда она будет устаревать, скорее всего ее будут корректировать, сносить, в общем, ее утрата не будет считаться чем-то трагическим. Хотя, я думаю, какие-то вещи со временем могут претендовать на то, чтобы их начали сохранять.

Мало времени прошло, чтобы почувствовать, насколько эта часть городской ткани будет ценной. Мой прогноз: я считаю, что она будет ценной, как ни странно, хотя сейчас, конечно, ее воспринимают как какую-то нелепость. Но мне кажется, люди скажут: «Да, пусть будет, вот было такое время, и пусть от него останутся какие-то следы».

Начало 90-х — это время больших перемен и в обществе, и, безусловно, в архитектуре, потому что архитектура всегда является слепком, отражением того, что происходит в обществе. В ней проявились те изменения, когда люди просто привыкали к новому укладу. Архитекторы, которые работали тогда, сформировались в другой среде, и на них упала абсолютно новая реальность — она была новой и для заказчиков, и для городских властей, и для всех. На поле классной, интересной, современной архитектуры, которая при этом была бы реализуемой и отвечала бы рыночным запросам, просто не нашлось квалифицированных людей — тех, кто понимал, как это делается.  Чтобы этот пласт людей сформировался, потребовалось время. Все это породило явление Лужковской архитектуры — какие-то странные вещи, которые рисовались по представлению, что вот теперь, когда не надо делать одинаковую коробку, каждый раз мы можем делать всякую всячину». 

Сити — это градостроительная ошибка?

«Когда Сергей Семенович [Собянин] сказал эту фразу (назвал в 2010 году Москва-Сити градостроительной ошибкой. — Forbes),  я еще не работал и не знаю предыстории, контекста, поэтому просто не могу это прокомментировать. Насколько я вижу, [сейчас] ему этот проект нравится, он ему интересен, и никакого негатива — дескать, проект надо сворачивать и все в таком духе — я не наблюдаю.

Я же всегда считал, что проект интересный, для Москвы важный. Здесь я руководствуюсь даже не то, что своим мнением, но это просто объективно: если вы посмотрите самые популярные, упоминаемые, цитируемые московские проекты, что больше фотографируют, что больше публикуют, то Сити всегда будет, я думаю, в лидерах. Когда появился парк Зарядье, он стал серьезным конкурентом, но Сити, тем не менее, и сейчас супер важное место. Так что, я думаю, здорово, что такой проект есть, я думаю, что он будет развиваться активно и дальше. 

Это, безусловно, городская достопримечательность, плюс это некий знак просперити — город движется, город растет. Это интересно и для архитекторов профессионально, и для публики — коммерчески он тоже вполне успешный, то есть там недвижимость нормально стоит, и никто оттуда не бежит, никого там не заставляют насильно сидеть, потому что надо для показухи. Нет, все, мне кажется, сложилось».

«Круто, когда есть выбор»

«Есть много исследований [о том, на какой высоте лучше жить], есть исследования, что выше четвертого этажа жить не надо. Но жизнь как-то по-другому устроена, тем не менее. Условно говоря, рынок говорит, что чаще всего чем этаж выше, тем дороже стоит жилье. Люди готовы платить за высоту, потому что там какие-то другие плюсы начинаются. Аналитика о том, что жить высоко плохо, тоже присутствует, ее много. 

Я так считаю: город хорош тем, что он предоставляет выбор. Нельзя сказать, что сегодня в Москве нет какого-то сегмента. То есть ты можешь жить в частном доме один вообще, если тебе средства позволяют: в Серебряном Бору, например, или поселке художников на Соколе. Ты можешь жить в Москва-Сити, в высотном здании, смотреть на облака сверху. Вопрос твоего кошелька, вкусов, взглядов на жизнь и так далее. 

Есть города, которые целиком высокоплотные. В Гонконге, по-моему, другого формата, кроме как жить в маленькой квартире в небоскребе, просто не существует. Это, я считаю, не очень комфортно. В Москве очень разные районы, очень разные дома. Город дает выбор, а ты можешь в этом городе этот выбор совершать или работать на то, чтобы он у тебя был шире. Но факт в том, что он есть, и он общедоступен. То есть нет у нас какого-нибудь кастового общества — ты родился в пятиэтажке и ты будешь в ней жить до конца своих дней, потому что тебе запрещено другое. Такого же не существует. Почти вся Южная Америка устроена так, что если ты родился в трущобах, ты, скорее всего, оттуда не выберешься никогда. Я родился, вырос и до 20 лет жил в панельке, пятиэтажке, которая сейчас в программе реновации. Никакого я не ощущал на себе рока из-за этого, что вот это мое предназначение, я здесь проведу всю жизнь свою. Круто, когда есть выбор, в Москве он есть». 

Как город решает проблему концентрации в центре

«Мы стараемся делать сбалансированное развитие районов, то есть, вы можете большинство возможностей реализовать в пределах одного района. Но, возможности, честно говоря, подразумевают, как правило, социалку и бытовые сервисы. Реализовать возможность ходить в Большой театр в каждом районе вы не можете ни при каком раскладе. Думать, что каждый человек найдет работу прямо в своем районе, [не стоит]. 

В Москве не такая высокая резидентурная миграция — когда вы вслед за сменой работы, сменой учебы, меняете место жительства. Она растет, то есть, тема смены квартиры набирает популярность. До революции Москва была одним из мировых лидеров по резидентурной миграции и по количеству арендной площади жилья. Люди были привычны к переезду и вслед за обстоятельствами жизни меняли свое жилье, чтобы сократить плечо перемещения ежедневное. В советское время закрепился другой паттерн поведения: люди были очень скованы в выборе жилья и привыкли к тому, что в промзоне ты работаешь, в жилой — живешь, ходишь пешком на работу. Это следы кастового общества: это твое предназначение, ты должен так делать. Потом нас всех расколдовали, выяснилось, что это не обязательно. 

Я помню, когда в школе у нас была профориентация, я сказал, что хочу быть архитектором. Надо мной смеялись и говорили: «Ты вообще ку-ку что ли? Мы в автослесари готовим весь класс, а ты в архитектору собрался. Ты не понимаешь, что это вымирающая профессия, она будет никому не нужна? А завод АЗЛК, где мы все будем работать, он вечный». Это показывает, насколько жизнь была другая, и ментальность другая, и предлагаемые варианты другие. Сейчас варианты такие, что людям нравится свобода и нравится выбирать. Люди привыкают более спокойно относиться к смене места жительства. 

Так что да, одно дело сбалансированный город и сервисы под рукой, это все очень хорошо. С другой стороны, нет никакой иллюзии, что ты создашь город, в котором из своего района не надо будет никуда ездить. Ее в мире нигде нет, уже и куча литературы на эту тему написано, что это недостижимая цель. 

Больше того, это ощущение, что все едут утром в центр, а вечером домой, оно обманчиво. Мы делали исследование, и выяснилось, что в этой миграции суточной участвует не такой большой процент людей, как кажется на глаз. Процентов 70 людей не ездят. Кажется, что все поехали, а на самом деле четверть населения в этом участвует. Так что тут скорее надо решать вопрос, что было удобно ездить туда и обратно. Но на практике никакие полноценные альтернативные центры нигде создать особо не удалось». 

Вопрос, стоящий перед мегаполисами всего мира

«Правильно, чтобы они [жилые дома серии II-18/12] пошли [в программу реновации]. Конечно, фонд надо менять. Сейчас, дай бог, с этой [текущей] программой справиться. Но вообще, это один из самых больших вызовов для всех городов нашего времени — замена фонда. Города большую часть своей истории развивались очень медленно. То, что здание живет 100, 200, 300 лет, было нормой, потому что оно и строилось долго. Вы рождались и умирали плюс-минус в городе, который за вашу жизнь очень мало изменился. Сейчас — город Москва моего детства — это вообще другой город. А я еще сколько-то надеюсь пожить, и думаю, что Москва моей старости будет совсем другой. 

Одно дело, когда у вас считанное число домов в городе, причем они, как правило, добротно сделаны за долгий период, и их ремонт — это не очень сложно. Во-вторых, технологии так быстро не менялись. Сейчас, когда технологии меняются, инженерное оборудование, фасадные системы, отделочные материалы — ремонтировать уже непонятно, странно. Причем стандарты тоже меняются, и те квартиры, которые строились 50 лет назад, кажутся уже неуместными. То есть, что делать с устаревающим фондом, — это гигантский вопрос, стоящий перед мегаполисами абсолютно всего мира. Один из самых больших вопросов вообще везде: что с этим совсем делать, что ремонтировать, что сносить. Это головная боль сейчас. Человечество не привыкло его решать, поскольку многие сотни лет им не задавалось. Это новый вопрос для всех нас».

Также в интервью Сергея Кузнецова: должны ли власти города прислушиваться к мнению жителей, выбирая архитектурные решения и может ли архитекторов заменить нейросеть. Полную версию смотрите на канале Forbes в YouTube и на странице в Vk.