К сожалению, сайт не работает без включенного JavaScript. Пожалуйста, включите JavaScript в настройках вашего браузера.

Сооснователь Mr.Doors Максим Валецкий — Forbes: «Сейчас тоже выживают только сильные»


Гость нового выпуска «НеФорбсов» — сооснователь интерьерной компании Mr.Doors Максим Валецкий. В интервью он рассказал, кто такие сильные люди и новые русские v3.0, почему делает ставку на лухари и насколько важна жадность для бизнесмена

С 1985 по 1989 год Максим Валецкий был научным сотрудником Российской академии наук. В 1989-м основал ряд компаний в сфере туризма и полиграфического бизнеса. В 1996 году вместе с партнерами основал компанию Mr.Doors — один из первых отечественных брендов мебели, созданных и придуманных с нуля.

Telegram-канал Forbes.Russia
Канал о бизнесе, финансах, экономике и стиле жизни
Подписаться

— Три года назад вышла статья, ваше интервью, с таким заголовком: «В Москве сейчас вторые 1990-е, только без бандосов». Сейчас 2026 год, как вы чувствуете себя в Москве сегодня?

— Москва — сильный город, который хорошо очень держит тебя под давлением. Потому что мы сейчас понимаем, что на Москву идет давление очень сильное с тем, чтобы город психанул, чтобы из него люди уезжали, чтобы они не работали, а прятались где-нибудь по подвалам. Москва оказалась очень сильным городом. И чем дальше, тем сильнее, и тем больше я ее люблю. 

Да, 1990-е в чем-то остались. В том, что есть окна возможностей, которые постоянно возникают, и многие умные грамотные ребята эти окна возможностей используют. В 1990-е выживали только сильные. Вот сейчас тоже выживают только сильные. И их на удивление много.

 

— А сильные — это такие же люди, как в 1990-е?

— Сильный человек — это которого выкинули из бизнеса, у которого, не дай бог, сгорел склад, засанкционировали все. Сильный человек — как в 1990-е, так и сейчас, — это тот, кто не идет к психотерапевту, не организует группу поддержки, не пишет в соцсети «Как мне больно!» и не улетает на Бали. Он умывается своим горем и идет работать дальше. Эти люди выживали в 1990-е, эти же люди выживают сейчас.

— Как 2025 год прошел в вашей компании?

— Нормально. Мы были в большом инвестиционном цикле, поэтому денег не подняли, точнее, подняли, но все заинвестировали. Мы вложили сами и с помощью Фонда развития промышленности в премиум и люкс, натуральный камень, натуральный шпон, еще куча финтифлюшек и фантиков. Построили газовую котельную, очень сильный прошли инвестиционный цикл. И очень хорошо, что мы его закончили в 2025-м. Мы надеялись на то, что 2026-й будет полегче, мы будем доставать деньги из этого инвестиционного цикла, но будем доставать, наверное, ко второй половине этого года.

 

— Вы чувствуете спад спроса, какую-то нервозность в обществе?

— Конечно, чувствуем. Мог бы соврать, не буду. Мы в выручке упали, если брать целиком полгода, то выручки упали на 8%. Плохо, у нас падения выручки не было, по-моему, с 2014 года. Убиваемся ли мы головой об стену и идем ли к психотерапевту? Нет! Мы понимаем, что взрывного рынка роста не будет, неоткуда ему взяться, чудес не бывает.

— Вы что-то поменяли за последний год в структуре бизнеса, кроме того что сделали акцент на B2B?

— Это не акцент, это одно из направлений. У нас несколько направлений, за счет которых мы собираемся развиваться. Первое — это лухари (от англ. luxury — «роскошь». — Forbes). Я очень люблю это слово. Мы сделали отдельный бренд, будет называться «Апогеон». Бренд, эстетика бренда, ценности бренда, лендинг бренда сделан мною за 100 000-150 000 токенов, в одиночку. Компания одобрила, в искусственном интеллекте сгенерировали, вайб-кодили его. Лендинг я навайбкодил. Притом что мне 64 года и последнее программирование руками я делал в 1989 году на программе Basic.

— А почему лухари? 

— Несколько входящих. У нас сейчас очень большая концентрация денег — это раз. Два — у меня в Forbes есть колонка «Новые русские v3.0». Новый русский, — он скорее сын нового русского, — так вот, они стали патриотичны. Ему закрыли пару счетов в Европе… Вы не представляете, сколько у меня богатых знакомых принципиально ездит на китайцах [китайских автомобилях] уже.

— Новый русский он патриотичный, у него китайская машина…

— Он при выборе местного бренда и итальянского выберет скорее местный. И второе, притом что у него очень много денег, он их считает. И он понимает все риски, которые связаны с тем, чтобы заказывать мебель из Италии. 3.0 — такие ребята, которые здесь стоят ногами крепко, куют бизнесы, достаточно патриотичны, и здесь и надолго.

— С этим статусом отношение других общественных страт меняется к предпринимателю? Или оно остается таким же, как и было в 1990-е? Предприниматель — это скорее какой-то спекулянт, скорее негативная коннотация?

— Меняется. Притом что нас обложили санкциями, платить нельзя, везти нельзя, это нельзя, то нельзя. Бизнес сделал так, что большинство в стране не заметило, что нас вообще санкционировали. Квартиры, дома строятся, мебель делается, рестораны открыты, продуктовые магазины полны.

 

— Санкции отразились как-то на Mr.Doors?

— Еще как. У нас никаких чудес нет. У нас достаточно подсанкционных позиций. Причем, знаете, что меня бесит: у нас все есть. Как оно сюда попало — не знаю. У нас есть какое-то окно в параллельный мир, телепортация или инопланетяне нам присылают всю западную последнюю фурнитуру, не знаю, но у нас все есть. Но, конечно, это обходится нам дороже. Вы можете иностранную мебель купить с этой же самой фурнитурой, потому что санкции европейские, они распространяются на фурнитуру, а мебель, пожалуйста, покупай, Россия. Значит, российскую мебель в Европу возить нельзя, России покупать фурнитуру нельзя, а покупать иностранную мебель с этой фурнитурой можно. И наше дорогое правительство, хотя мы вместе с нашей мебельной ассоциацией много раз про это говорили, вообще про это не замечает. Как я говорил с одним замминистром: «Ну, вы понимаете, что вы обращаетесь с тем, что это неправильная ситуация, к основным потребителям иностранной мебели».

— Вы имеете в виду то, что чиновники любят диваны, скажем, фирмы Poliform (бренд элитной итальянской мебели), например?

— Да. Ничего, разлюбят.

— А если экзистенциально посмотреть на этот вопрос, почему не бьется экономика создавать продукт такого качества в России, от и до?

— Бьется. Вот то, что мы делаем, это должен быть русский Poliform. Спасибо санкциям, экономика уже бьется.

— Просто я как-то раз проезжал мимо этого завода — это маленькое, совершенно неприметное производство, и почему оно может делать диван за €25 000, я не понимаю. Почему этого нельзя делать здесь?

— Можно, и делаем. То, что маленькая фабрика, — это объясняется технологически абсолютно четко. Чем более премиальный продукт, тем на более дешевом оборудовании он делается. Достаточно много ручного труда, дорогие материалы, там есть, конечно, машины и оборудование. Самый дорогой завод делает самую дешевую мебель. Потому что там должна быть масштабная экономика, там стоят за десятки миллионов евро машины, которые сразу пилят.

— То есть такое построить в России гораздо сложнее, чем премиум?

— Невозможно, потому что у нас рынка нет. Такой завод должен работать на весь мир. Хотя бы на Европу.

— Сколько вы сделали мебели за жизнь?

— Всего у нас стоит мебель Mr.Doors, я думаю, что в паре миллионов квартир.

— Вы говорите, что жадность — это хорошее качество для бизнесмена, именно любить деньги. Но при этом благотворительность тоже есть в вашей жизни.

— На самом деле вот это все: жадность, любовь к деньгам и благотворительность — они связаны. Как это ни странно, в один узелок. Жадным нужно быть по отношению к людям, которые с тебя хотят за что-то деньги. Если к тебе приходит условный консультант и говорит: «Я тебе тут все расскажу, как жить, с тебя 10 млн рублей». Вот тут я жадный. Потому что я понимаю, что надо делать, и 10 млн рублей это не стоит, и 100 000 не стоит — самому надо во всем разбираться с помощью или без помощи искусственного интеллекта. И тут разумная жадность. 

Или можно построить, положить в офисе полы из каррарского мрамора. Да нахрен надо? Это никому ничего не даст, ни бизнесу, ни тебе. Вот тут я жадный. Когда ты даешь деньги людям, у которых они есть, нужно быть жадным. А когда ты даешь деньги людям, у которых их нет, и у которых их взять неоткуда, нужно быть не жадным. Нужно понимать, что деньги на тебя свалились не для тебя, а для того, чтобы ты ими делился, в том числе с теми, кто сам их заработать не может. Сейчас очень много есть кому помочь, это первое.

Второе в отношении благотворительности. До недавнего времени не существовало достойных реципиентов благотворительности. Для меня благотворительность — это напрямую кому-то помочь или тому фонду, у которого безупречная совершенно репутация, и где я понимаю, что деньги уйдут напрямую в дело. Фонд Кости Хабенского (благотворительный фонд актера Константина Хабенского занимается помощью детям и взрослым с опухолями мозга. — Forbes), например, совершенно безупречны. Мы у себя сделали тоже внутри мужского клуба свой фонд, где понимаем, куда что идет. А вот когда благотворительность — это «Давайте устроим благотворительный прием», билет стоит миллион рублей, будет фонтан из «Дом Периньона» — я жадный. Потому что я знаю, что это не благотворительность, это распальцовка тех, кто это устраивает. Я не готов платить за «Дом Периньон».

— Скольких людей вы можете назвать друзьями? 

— Двоих. Один с 1980-х, другой с 1990-х. Такая проверенная временем дружба. Вот один из этих друзей приехал ко мне в офис, когда знал, что у меня проблемы по всей морде, и не стал спрашивать: «А что случилось?», по головке не погладил. Говорит: «Деньги нужны?» Я говорю: «Нужны». Он говорит: «Поехали в банк, у меня в ячейке там лежит столько-то денег». Я говорю: «Ты понимаешь, что я не знаю, когда отдам». Он говорит: «Я понимаю».

Вот таких у меня двое. Есть тоже очень много хороших, но таких, по-моему, больше двух тяжело иметь в жизни. Потому что дружба — это работа. Это многие не понимают. Дружба — это работа, нужно позвонить, узнать, как дела. Просто если человек не появляется, не знаю, неделю, мы друг с другом созваниваемся: «Ну что, как? Ты вообще живой? Ты куда пропал, козел?» Будете смеяться, но это умение дружить.

 

— Что для вас сегодня деньги значат?

— Комфорт. Если я буду сниматься на Патриках в кабриолете, это значит, меня нужно отвезти в психушку. Меня это совершенно не заводит. Комфорт, путешествие, безопасность. И возможность того, что если кто-то придет с серьезным запросом, я могу ему помочь. С годами все это стало для меня важнее. Может быть, жалею, что не раньше. Знаешь, вот этот вопрос с детьми, он меня стал меньше волновать, потому что я понимаю, что у моих детей все неплохо. Они объездили полмира, когда со мной, когда сами. У них есть где жить, у них есть где работать, хороший универ. 

— У вас большая гардеробная?

— Во-первых, у меня их несколько. Основная забита всяким говном. Надо научиться выбрасывать что-то, я никак не научусь.

— Мне кажется, что ирландский святой Патрик — это ваш персонаж. 

— Лепреконы мне очень нравятся. Лепреконы, гномы, все эти такие герои мне очень. Любимый знаете кто у меня герой? Вообще во всей вселенной всего — это енот Рокет. Я в него влюблен. Он у меня на спине вытатуирован, с Грутом вместе на плече.

— Расскажите про ваши татухи. Что у вас еще набито?

— Ты знаешь, ничего нет осмысленного. Это какой-то рок, какой-то байкерский клуб. Змеи, драконы. Во-первых, я был байкером, правда, не клубным, а индивидуалом. Во-вторых, я просто фанат рока. Хоть сейчас уже, конечно, есть такая гениальная фраза теперь иноагента: «Я устал быть посланником рока в немузыкальной стране». 

— Как вам живется в сегодняшнем мире, полном войн, полном агрессии, полном слез? 

—  Мне сейчас 64, моего деда уже в 60 лет расстреляли. Поэтому я думаю, что все неплохо.