Как Гарвард придумал систему отбора из-за неприязни к евреям и зачем ему спортсмены

Постоянный автор журнала The New Yorker и один из самых известных в мире адептов популярной социологии Малкольм Гладуэлл — это тот самый человек, который придумал так называемое «правило 10 000 часов». В своей книге «Гении и аутсайдеры» — бестселлере The New York Times — он утверждает, что именно через этот промежуток времени, если верить статистике, можно достичь высокого уровня мастерства в любой области.

C тех пор, правда, с этим утверждением многие поспорили, включая миллиардера Уоррена Баффета, да и сам Гладуэлл пояснял позднее, что правило распространяется не на все сферы, да и вообще его поняли не вполне правильно. Речь шла о том, что любому таланту помогает раскрыться только упорные и целенаправленные усилия. Однако идея про 10 000 часов уже ушла в народ и обрела собственную жизнь.

Похожие процессы, а именно социальные эпидемии, Гладуэлл рассматривал в своем другом бестселлере — «Переломный момент». В ней он объяснил, какие механизмы ведут к сдвигам в поведении и убеждениях людей.Через 25 лет после выхода книги в мире произошло такое количество новых социальных эпидемий, что Гладуэлл решил, что пора писать новую книгу — в которой попытался разобраться, что не так с вальдорфскими школами, зачем Гарвардскому университету девичья команда по регби, сколько женщин должно быть в совете директоров нормальной компании и что породило оксиконтиновый кризис в США.

Книга «Новый переломный момент. Социальная инженерия, информационные эпидемии и режиссирование глобальных процессов» выходит в августе в издательстве «Альпина Паблишер». Forbes публикует отрывок.

В 1920-х университеты Лиги плюща столкнулись с кризисом. Проблема заключалась в Колумбийском университете — самом престижном высшем учебном заведении крупнейшего города страны. Дети еврейских иммигрантов, хлынувших в Нью-Йорк на рубеже веков, достигли студенческого возраста и теперь с легкостью сдавали вступительные экзамены. К началу 1900-х евреи составляли до 40% студентов-бакалавров Колумбийского университета. Остальные университеты Лиги плюща с ужасом взирали на эту цифру. Молодежь из глубин Бронкса, Бруклина и трущоб Нижнего Ист-Сайда казалась чужаками заведениям, которые со времен основания обучали исключительно детей белой англосаксонской протестантской элиты. 

Вот строки из одной студенческой песни того времени: 

Деньжата правят Гарвардом, 

А в Йеле (признан в России нежелательной организацией, его деятельность запрещена) не трезвеют, 

В Корнелле — деревенщина, 

В Колумбии — евреи. 

За Пелл, за Бакстер-стрит мы пьем 

До дна не лимонад, 

А шини черти заберут 

Отсюда прямо в ад. 

«Шини», если вам интересно, было популярным в те времена оскорбительным прозвищем евреев.

Сильнее всех встревожился Эббот Лоуренс Лоуэлл, чопорный патриций, занимавший пост президента Гарварда с 1909 по 1933 год. Вдохновившись попытками Колумбийского и Нью-Йоркского университетов ограничить прием евреев, Лоуэлл создал «подкомитет по сбору статистики», чтобы со всей определенностью выявлять, кто еврей, а кто нет. Университет впервые начал спрашивать у абитуриентов об их «расе и цвете кожи», девичьей фамилии матери и месте рождения отца. А чтобы поймать хитрецов, сменивших фамилию в попытках скрыть свое еврейское происхождение, в Гарварде теперь интересовались: «Менялось ли с момента рождения ваше имя или имя вашего отца? Если да, объясните, почему именно». 

Ввели четыре категории поступающих. J1 (от англ. jew — еврей) присваивалась тем, чье еврейство было «неопровержимо доказано». J2 — абитуриентам, которых можно было счесть евреями «с высокой долей вероятности». Клеймо ставили «возможно, евреям». Категория «Другие» включала всех остальных. 

Теперь Гарвард мог точно подсчитать количество евреев среди поступивших. Увидев результаты этой «переписи», Лоуэлл пришел в ужас. В 1909 году, когда он занял пост президента, евреи составляли чуть больше 10% студентов. К 1922 году их доля выросла более чем вдвое. К 1925-му ситуация достигла критической точки. По подсчетам Гарварда, среди первокурсников было 27,6% студентов из категорий J1 и J2 и еще 3,6% — из категории J3.

Гарвард и другие университеты Лиги плюща десятилетиями повышали академические стандарты. Они разработали строгие вступительные экзамены и во всеуслышание объявили, что будут принимать лучших из лучших — тех, кто наберет максимум баллов. 

«Но теперь, когда эти усилия начали приносить плоды, выдерживать экзамены стали «не те» студенты», — пишет Джером Карабель в своей книге «Избранные» (The Chosen), посвященной истории приема в университеты Лиги плюща. 

«Так Гарвард, Йель и Принстон столкнулись с непростым выбором: либо сохранить полностью объективные академические критерии приема и смириться с наплывом евреев, либо заменить их более субъективными, которые позволят получить желательный контингент». 

После долгого обсуждения Гарвард решил пойти по пути «более субъективных критериев». Приемная комиссия получила широкие полномочия решать, кого зачислять, а кого нет. Теперь от абитуриентов требовали предоставить рекомендательные письма и перечень внеучебных занятий. Вдруг стало важно, как ты провел летние каникулы, насколько убедительно написал вступительное эссе и кого из друзей твоих родителей уговорил поручиться за твои личные качества. В Гарварде разработали сложную систему оценки всевозможных неакадемических факторов. Начали проводить личные собеседования, чтобы представители университета могли составить впечатление об абитуриентах. Впервые было введено жесткое ограничение на число первокурсников — все для того, чтобы предотвратить, как выразился президент университета Лоуэлл, «угрожающий рост доли евреев». 

Лоуэлл объяснял: «Долг Гарварда — принимать ровно столько молодых людей, приехавших в нашу страну без американского культурного багажа… сколько университет способен эффективно обучить. Опыт показывает, что эта доля составляет около 15%». 

Пятнадцатипроцентная планка была достаточно высокой, чтобы эта история не выглядела совсем уж антисемитской, но и достаточно низкой, чтобы Гарвард не рисковал уподобиться Колумбийскому университету. 

Лоуэлл стремился избежать переломного момента в отношении меньшинства. Он хотел выстроить процесс приема так, чтобы евреи всегда оставались в нижней части этого перекошенного распределения. 

Важно отметить: Лоуэлл не собирался полностью закрыть двери для евреев, как это делали южане его поколения по отношению к чернокожим. Его интересовало ограничение их численности. «Летний отель, разоренный наплывом евреев, терпит крах не потому, что евреи — плохие, — писал Лоуэлл другу. — Просто евреи отпугивают неевреев, а когда те разъезжаются, покидают отель и сами. Так случилось с моим другом, державшим школу в Нью-Йорке: он считал, что по моральным соображениям должен принимать евреев, но через несколько лет обнаружил, что учеников у него больше нет». Стоит впустить слишком много евреев — и евреи вытеснят всех неевреев. Иными словами, Лоуэлл имел в виду, что пытается предотвратить «бегство белых». 

Со временем особая неприязнь Гарварда к евреям сошла на нет. В 2001 году президентом университета впервые стал еврей. Но фундамент реформ Лоуэлла остался нетронутым. Как выразился Джером Карабель, Лоуэлл «завещал нам ту своеобразную процедуру приема, которую мы теперь воспринимаем как должное». Он преподал своим преемникам незабываемый урок: показал, как контролировать групповые пропорции в Гарварде. 

Чтобы понять, насколько сильным и устойчивым оказалось влияние установок Лоуэлла на следу ющие поколения администраторов, можно посмотреть на то, как менялась доля американцев азиатского происхождения, поступивших в Гарвард и Калтех (один из немногих университетов в мире, куда поступить так же сложно, как в Гарвард) с начала 1990-х по 2013 год. 

Калтех — это учебное заведение, где царит меритократия. Там не играют в закулисные игры — ни тебе «спортсменов», ни «наследников»… А если процесс отбора основан только на заслугах, то контролировать внутригрупповые пропорции невозможно. Вот почему доля азиатов в Калтехе скачет как сумасшедшая. Стартуем: азиаты составляют четверть от общего числа студентов. За два года доля выросла почти до 30%, потом немного снизилась, а в начале нулевых снова пошла вверх. К 2013 году она составляла 42,5%, а сейчас приближается к 45%. Можно ли предугадать, как изменится расовый и этнический состав студентов Калтеха через поколение? Нет! Ведь Калтех не пытается контролировать групповые пропорции. Представьте, что в США хлынет поток иммигрантов из Нигерии, а их дети пойдут по стопам детей евреев и азиатов. Тогда доля выходцев из Западной Африки в Калтехе может рано или поздно сравняться с долей азиатов. Кстати, это не фантастика: сейчас среди нигерийских иммигрантов самая высокая доля людей с высшим образованием — по сравнению с другими группами американского населения.

Словом, Калтех, как и другие элитные университеты, испытал на себе все те же демографические сдвиги. Но… лишь пожал плечами.

Доля азиатов в Гарварде годами оставалась почти неизменной (в диапазоне от 17,6% до 20,7%). Собственно, как и доли афро-американцев (около 10-11%), латиноамериканцев (10-13%) и коренных американцев (1,4-2,7%). Белые в Гарварде всегда составляли подавляющее большинство.  

Так зачем же, спрашивается, Гарварду нужно набирать спортсменов? Ответ очевиден. Университетский спорт — это механизм, с помощью которого Гарвард поддерживает свои групповые пропорции. 

Несколько лет назад состоялся любопытный судебный процесс, посвященный как раз вопросу об элитных университетах и спорте. Его фигурантом был очень богатый господин по имени Амин Хури. Он якобы положил $180 000 наличными в коричневый бумажный пакет и отправил его тренеру по теннису Джорджтаунского университета Гордону Эрнсту. Хури хотел, чтобы Эрнст взял его дочь в университетскую теннисную команду. Хури знал, что в элитные учебные заведения «спортсмены поступают всегда», поэтому, руководствуясь железной логикой, решил, что это самый верный способ пристроить дочь в престижный университет. 

Процесс получился на редкость занимательным: компрометирующие электронные письма и сообщения, пьяные посиделки в шикарном ресторане, члены приемной комиссии и спортивные чиновники, неловко ерзающие на скамье свидетелей. Как наглядная иллюстрация коррупции в высшем образовании дело «США против Хури» не имеет себе равных. А показания, прозвучавшие в ходе процесса, невероятно полезны для понимания того, как университеты используют спорт, манипулируя групповыми пропорциями. 

Когда судебный процесс близился к середине, обвинение вызвало для дачи показаний бывшую теннисистку университетской команды Джорджтауна. Назовем ее Джейн. Она училась в элитной частной школе недалеко от Вашингтона. Плата за обучение — больше $50 000 в год. В старших классах Джейн была отличнейшей теннисисткой. 

Вопрос. Какое место вы занимали в национальном рейтинге? 

Ответ. Пятьдесят второе в стране. 

Вопрос. И вы сказали, что вы из Мэриленда, верно? 

Ответ. М-м-м… да. 

Вопрос. А какое место вы занимали по Мэриленду? 

Ответ. Первое место. 

Если вы знакомы с юниорским теннисом, то наверняка представляете, сколько нужно тренироваться, чтобы стать лучшим игроком в своем штате. 

Прокурор. Откуда вы? Где вы учились? 

Джейн. Я училась в школе Холтон-Армс в Бетесде, штат Мэриленд. Каждый день я уходила из школы пораньше и отправлялась в теннисный центр в Колледж-Парке рядом с Мэрилендским университетом. Там есть теннисная академия. Я тренировалась на корте по три часа в день, а потом еще час занималась физподготовкой. 

Джейн умолчала об одной важной детали: чтобы ребенок мог посвящать теннису по четыре часа в день, нужны огромные деньги. Отец Джейн был совладельцем юридической фирмы. А что ему оставалось делать? Ведь его дочь стремилась к успеху в юниорском теннисе. 

Давайте посчитаем. За все приведенные ниже цифры я благодарен теннисному тренеру Марианне Вердель, которая и сама была чемпионкой США среди юниоров. Вердель провела опрос в фокус-группе из 23 семей, где дети занимались теннисом: она хотела выяснить, сколько денег тратится в год на теннисную карьеру сына или дочери. 

Вот что она обнаружила: «Семьи из фокус-группы тратили от $1200 до $55 000 на членские взносы и аренду кортов. В среднем ежегодные расходы на открытые корты составляли $4000, а на крытые корты — $35 000 за сезон». Верхнюю планку задавали частные загородные клубы, где вступительный взнос составлял не менее $20 000, а ежемесячные платежи достигали $750. «На тренеров семьи из фокус-группы тратили от $7500 до $45 000 в год, — продолжает Вердель. — К этому добавлялись турниры — регистрационные взносы и дорожные расходы». Самая внушительная сумма по этой статье — $42 000 в год. У большинства игроков высокого уровня был и персональный тренер по физподготовке: от $5000 до $18 000 в год. Физиотерапия — до $7000 в год. А еще оставалась учеба. Если тренируешься по четыре часа в день, в обычную школу не походишь. Поэтому юные теннисисты выбирают либо частную школу, готовую идти навстречу — Холтон-Армс, например, — либо домашнее обучение. 

«Лорел-Спрингс — самая популярная онлайн-школа среди теннисных семей. Стоимость обучения там составляет от $4000 до $6000 в год для средних классов и от $7000 до $9000 для старших… Если родители хотели, чтобы их ребенок поступил в престижный университет, к плате за обучение в Лорел Спрингс добавлялось в среднем еще $7000 — на репетиторов». 

Теннисные ракетки обходились большинству семей примерно в $900 в год. На их перетяжку уходило от $800 до $2500. Обувь стоила от $500 до $1800 в год, еще несколько тысяч — форма, чехлы для ракеток, полотенца и прочее. 

Можете смело сложить все эти расходы, но, думаю, вы уже поняли главное: невероятно сложно попасть в национальную теннисную элиту в школьные годы, если ты не из состоятельной семьи, не живешь рядом с загородным клубом и у родителей нет свободного времени, чтобы возить тебя по турнирам и руководить небольшой армией тренеров, инструкторов, физиотерапевтов и репетиторов, без которых успеха не добиться. 

И что же получила семья Джейн в награду за все эти расходы на теннис? Джейн никогда не стала бы профессиональной теннисисткой. Она не была настолько талантлива. Зато в совершенстве овладела прекрасным видом спорта, и это останется с ней на всю жизнь. Уже немало. Но главное — ее зазывали в самые разные элитные учебные заведения. Она выбрала Джорджтаунский университет. 

После того, как Джейн закончила давать показания, обвинение вызвало Мег Лиси, сотрудницу приемной комиссии Джорджтауна, которая курировала теннисную команду. 

Вопрос. Как обычно проходил прием теннисистов? 

Ответ. До окончания срока подачи документов… тренер приносил табели успеваемости и результаты SAT или ACT (стандартизованные тесты для приема в вузы США). Он говорил: «Вот студенты, которые мне нужны». Моя работа состояла в том, чтобы изучить их академические показатели и сказать: «Да, этого студента можно брать, никаких проблем». Или: «Нет, этого студента брать нельзя». 

По словам Лиси, иногда у нее возникали сомнения в уровне академической подготовки того или иного спортсмена. Но если абитуриент хорошо играл в теннис, она была готова пойти на компромисс. 

Обычным абитуриентам при поступлении приходится проходить через тщательнейший отбор — эссе, табели успеваемости, рекомендательные письма, долгие споры в комнате приемной комиссии… Теннисисты — другое дело. Для них все определяется мнением тренера. Поступила бы Джейн в Джорджтаун, если бы тренер не считал ее великолепной теннисисткой? Вряд ли. Лиси четко дала это понять. 

Вопрос. Как соотносились оценки абитуриентов-теннисистов и оценки обычных абитуриентов, поступающих в Джорджтаунский университет? 

Ответ. У теннисистов оценки были намного ниже. 

Вопрос. А результаты стандартизированных тестов? 

Ответ. Тоже намного ниже. 

Вопрос. Почему Джорджтаунский университет был готов принимать теннисистов с более низкими оценками и результатами тестов? 

Ответ. Считалось, что студенты-спортсмены привносят нечто особенное в университетскую жизнь… в такой университет, как Джорджтаунский… Понимаете, они привносят талант. Они привносят гордость. Все хотят, чтобы команды хорошо выступали. А спортивные программы Джорджтаунского университета прославились на всю страну — это очень вдохновляет и студентов, и выпускников. 

Совершенно неубедительный ответ! Студенты-спортсмены «привносят нечто особенное в университетскую жизнь». Серьезно? Давайте послушаем, как Джейн описывает требования, предъявляемые к члену теннисной команды. 

Вопрос. Сколько дней в неделю вы тренировались в Джорджтаунском университете?

Ответ. С понедельника по пятницу. 

Вопрос. И тренировки были серьезными? 

Ответ. Разумеется. Мы тренировались и на корте, и в зале. То есть два –три раза в неделю — силовые тренировки, да еще и теннис каж дый день с понедельника по пятницу. 

Вопрос. Вы играли круглый год? Или были сезонные соревнования? 

Ответ. Почти круглый год. У нас был перерыв после Дня благодарения и до конца праздников. А как только начинался второй семестр, наступал весенний сезон — наш основной. 

Вопрос. Вам приходилось ездить на соревнования? 

Ответ. Да. Очень часто — в основной сезон, весной. А осенью у нас было несколько турниров по всей стране. 

Вопрос. Случалось пропускать занятия из-за тренировок или соревнований? 

Ответ. Конечно. Мы иногда пропускали тренировки… то есть, простите, занятия… в зависимости от того, где проходили турниры или матчи. На день или на несколько дней — смотря куда надо было ехать. 

Трудно поверить, что теннисисты «привносят нечто особенное в университетскую жизнь», если они почти не бывают на занятиях. Почему Джорджтаунский университет так охотно снижает для них планку, если эти люди все свободное время бьют бэкхенды где-нибудь на тренировочном корте? Что такого особенного в хорошем теннисисте? 

Я уже дал вам ответ: «особенность» хороших теннисистов состоит в том, что единственный способ стать хорошим теннисистом — если ты из состоятельной семьи, живешь рядом с загородным клубом и у родителей есть свободное время, чтобы возить тебя по турнирам и руководить небольшой армией тренеров, инструкторов, физиотерапевтов и репетиторов, без которых успеха не добиться.