Во всем виноваты гены: может ли ДНК сделать человека убийцей и спасти от приговора
Профессор клинической психологии и директор лаборатории генетики и развития поведения Техасского университета в Остине Кэтрин Пейдж Харден исследует роль влияния ДНК на социальное неравенство.
«Летом 2020 года, в разгар пандемии основатель интернет-компании Amazon.com Джефф Безос прибавлял к своему состоянию $13 млрд в день, а 32% американских семей не могли заработать даже на оплату жилья», — возмущается она в своей книге, заявляя, что эта ситуация кажется ей неприличной.
Она изучает, как определенный набор генов, который мы не выбираем, влияет на наше будущее. В своей книге «Генетические загадки. Как человечество выигрывает от разницы наших ДНК» (выходит на русском языке в феврале в издательстве «Манн, Иванов и Фербер») Харден также настаивает, что генетические данные сейчас зачастую незаслуженно игнорируют, что мешает научному прогрессу в психологии и других социальных науках.
Если социологи хотят справиться с насущными проблемами неравенства, пишет она, им «нельзя игнорировать важнейший факт человеческой природы — люди не рождаются одинаковыми».
В книге Харден рассказывает, как именно ДНК может повысить риски стать бездомным или повлиять на уровень образования. Forbes публикует отрывок.
Личная ответственность
«Я молюсь только о том, <…> чтобы в загробной жизни они оказались там, где будет угодно Господу».
По лицу Амоса Уэллса катились слезы. Он говорил о своей беременной девушке Чэнис, которой было 22 года, о ее 10-летнем брате Эдди и матери Аннетт. Прошлым вечером он расстрелял их у них же дома в техасском Форт-Уорте, а потом сдался полиции. Из тюрьмы Уэллс дал семиминутное интервью местному репортеру NBC, и оно было опубликовано в интернете в 2013 году.
«Ни мне, ни кому бы то ни было этого не объяснить, не показать правильным, не показать рациональным, не рассказать так, чтобы все поняли… Причины не было».
Хотя сам Уэллс говорил, что его действия не поддаются объяснению, адвокаты решили поискать причину в области генетики. Они обратились к новозеландскому исследованию генов-кандидатов и на этапе приговора начали утверждать, что склонность к насилию у подзащитного связана с наличием определенного варианта гена MAOA, который один из свидетелей-экспертов назвал «очень плохим генетическим профилем». Сейчас такого рода исследования генов больше не считаются достойными доверия. Не убедили они и присяжных, рассматривавших дело мистера Уэллса: он был единогласно приговорен к смертной казни.
Я специалист по психогенетике, и читать стенограмму процесса мистера Уэллса было для меня весьма поучительно. Я знаю и уважаю организаторов того исследования генов-кандидатов, которое связало ген MAOA с криминальным поведением. Я сама много писала о генетике правонарушений у подростков. Когда я пишу статью для научного журнала, мне сложно представить, что этот сухой, полный научного жаргона текст будет цитировать «эксперт» в зале заседаний техасского суда, где 12 человек решают, должен ли штат убить человека. Этот вопрос постоянно преследует нашу дисциплину: если всерьез считать генетику источником межчеловеческих различий, как тогда оценивать нашу собственную ответственность за свою жизнь? Когда генетику используют в качестве доказательства по делу с высшей мерой наказания, от этого вопроса уже нельзя отмахнуться, посчитать его абстрактным.
Вопрос влияния генетического фактора на оценку личной ответственности человека не ограничивается сферой криминалистики. Штат наказывает тех, кто причинил вред ближним, но точно так же общество награждает и тех, кто преуспел в школе. Образованные получают в награду не только более стабильную работу и больше денег, но и более крепкое здоровье и благополучие.
Существование генетического влияния на образование меняет наши восприятие ответственности человека за свои успехи и неудачи в этой области и за все, что из них следует.
Генетика преступности
Адвокаты Уэллса не первыми решили списать поступки своего клиента на его гены. В 2017 году обзор юридических баз данных показал, что информацию о наличии в генотипе подзащитного гена MAOA приводили в качестве доказательства по 11 уголовным делам, чаще всего на этапе приговора или апелляции. В первых исследованиях применения генетической информации в уголовных процессах было высказано предположение, что этот прием «обоюдоострый»: с одной стороны, подзащитный может показаться менее виновным с моральной точки зрения, но с другой — представляющим бóльшую угрозу обществу.
Последующие работы на эту тему продемонстрировали, однако, что в судебно-медицинском контексте генетика не столько обоюдоострый, сколько тупой меч. Ссылки на нее в целом не влияют на мнение судей и общественности об уместном наказании и в случае серьезных преступлений (убийство), и в случае незначительных (повреждение собственности). Когда хотят кого-то наказать, от генетических данных отмахиваются.
Такое явление должно показаться странным, ведь схожая информация способна поколебать мнение о других, не связанных с преступлениями, видах поведения и жизненных результатах. В среднем после биогенетических объяснений возникновения психологических проблем (например, депрессии, шизофрении, тревожности, ожирения, пищевых нарушений, сложностей в сексуальной сфере) человека обвиняют меньше, считают его не таким ответственным. Активисты заметили потенциальную ценность генетических исследований в борьбе со стигматизацией. Национальный альянс в области психических заболеваний, например, выпускает бюллетени по различным диагнозам, и «генетика» и «строение головного мозга» занимают там видное место среди причин. Генетика бывает противоядием от обвинений.
То, что генетические аргументы по-разному воспринимают в контексте обвинений в депрессии и лишнем весе и обвинений в совершении насильственного преступления, сложно объяснить различиями в исследованиях, на которые мы опираемся. Ссылка на влияние гена MAOA в деле Амоса Уэллса была слаба с научной точки зрения, но доказательства роли генов в развитии агрессивности и насилия очень весомы. Серьезные поведенческие проблемы, физическая агрессия, эмоциональная черствость — все это элементы синдрома антисоциального поведения с высокой (>80%) наследуемостью уже в детском возрасте.
Кроме высокой наследуемости, есть и новые генетические данные, имеющие отношение к вероятности совершения уголовных преступлений. В самом крупном исследовании на тему криминального поведения мы с соавторами собрали воедино информацию из полногеномных исследований различных проявлений импульсивности и склонности к риску — например, симптомов СДВГ в детстве, неразборчивости в сексе, алкоголизма, курения. Они не всегда незаконны, однако чаще встречаются у тех, кто совершает преступления с применением насилия. Всего мы рассмотрели данные почти полутора миллионов человек и проверили, ассоциированы ли индивидуальные ОНП с общей предрасположенностью к тому, что психологи называют экстернализацией — стойкой тенденцией нарушать правила и социальные нормы и неумением себя сдерживать.
Результаты нашего полногеномного исследования показали, что лицам с высоким полигенным индексом экстернализации, по сравнению с теми, у кого он низок, более чем в четыре раза чаще предъявляли обвинения в тяжких преступлениях, и они почти в три раза чаще оказывались за решеткой. Они чаще потребляли опиоиды и другие наркотики, страдали алкоголизмом, отмечали симптомы антисоциального расстройства личности — психического заболевания, характеризующегося безрассудством, неискренностью, импульсивностью, агрессивностью и отсутствием раскаяния в своих поступках.
Должна подчеркнуть, что наше исследование было сосредоточено на внутригрупповых различиях, все участники были европейского генетического происхождения и, вероятно, считали себя белыми. Эти генетические ассоциации не могут и не должны быть использованы для объяснения расовых неравенств, касающихся внимания со стороны полиции и тюремного заключения.
Даже с этой оговоркой людей тревожат данные о генетике преступного поведения, и действительно: разъяснение исследования, которое я только что описала, в контексте имеющихся знаний о человеческом развитии и обществе заняло бы еще одну книгу. Пока же давайте не будем усложнять и просто отметим, насколько по-разному могут звучать утверждения «гены влияют на импульсивность и склонность к риску, поэтому человека надо меньше винить в преступлении», «гены влияют на массу тела, поэтому человека надо меньше винить в лишнем весе» и «гены влияют на настроение и эмоции, поэтому человека надо меньше винить в том, что у него депрессия». Люди реагируют на генетическую информацию по-разному в зависимости от фенотипа, о котором идет речь.
Желание обвинить
Заинтригованные явным расхождением в восприятии генетической информации, психолог Мэтт Лебовиц, философ Кэти Тэбб и психиатр Пол Аппельбаум объединились для объяснения этого явления. Они провели захватывающую серию исследований: участников просили прочесть истории о Джейн и Томе, которые совершали антисоциальные (например, воровали деньги у спящего бездомного или запугивали младших учеников) или просоциальные поступки (например, проверяли, все ли в порядке с бездомным, и защищали ученика от хулиганов). Затем им давали информацию, объясняющую такое поведение с точки зрения генов или не содержащую генетического объяснения.
Потом участников спрашивали, насколько они верят в предложенное объяснение: «Как вы думаете, насколько генетика повлияла на поведение Тома/Джейн в истории, которую вы прочли?» (Помните, что информация о Томе и Джейн у них была исключительно от организаторов исследования, а те только что сказали им, что Джейн вела себя определенным образом из-за своего генетического устройства.) В некоторых исследованиях задавали дополнительный вопрос: «Как вы думаете, насколько Джейн отвечает за свой поступок, о котором вы только что прочли?» и «Как вы думаете, поступок, о которым вы только что прочли, показывает, какая Джейн на самом деле?»
Во всех исследованиях этой серии участники значительно чаще принимали генетику в качестве объяснения просоциального поведения, чем асоциального, причем склонность отвергать генетические причины антисоциальных поступков шла в паре с убеждением, что Джейн за них отвечает.
Эти результаты указывают, что желание считать человека виновным и ответственным и готовность принять генетические объяснения связаны между собой совсем не так, как это обычно представляют. Мы не узнаём о генетическом влиянии и принимаем решение о степени ответственности, а сначала решаем, хотим ли считать человека ответственным, и в соответствии с этим отвергаем или учитываем информацию о генах.
Вывод о том, что мы отвергаем генетические доказательства из желания сохранить возможность винить человека и считать его морально ответственными, помогает осмыслить результаты одного исследования. Психолог из Миннесотского университета попросил участников оценить наследуемость разных фенотипов. Наиболее точно это получалось у матерей с более чем одним ребенком, но в целом люди угадывали довольно хорошо: средняя оценка была разумно близка к научному консенсусу о наследуемости черты в развитых западных странах. Было, однако, любопытное исключение. Участники этого исследования сильно переоценивали наследуемость двух фенотипов: рака молочной железы и полового поведения, причем в последнем случае особенно сильно завышали оценку люди, называющие себя политическими либералами.
Рак молочной железы и половое поведение — очень разные результаты, имеющие непохожую генетическую архитектуру. Однако у них есть как минимум одна общая черта: в целом не принято говорить, что человек сам выбирает, заболеет ли он раком и будет ли вести себя определенным образом в интимной сфере. Обратная сторона отказа учитывать генетическую информацию ради сохранения возможности возлагать ответственность — это принимать ее ради того, чтобы эту ответственность отвергать.
Однояйцевые близнецы и коэффициент свободы воли
Представление об ответственности идет рука об руку с желанием или нежеланием учитывать информацию о наследуемости, и это поднимает более фундаментальный вопрос: следует ли нам считать, что генетические воздействия ограничивают свободу воли и власть над собой? Следует ли считать людей менее ответственными за результаты, имеющие высокую наследуемость?
Разговор на эту тему рискует скатиться в черную дыру бесконечных метафизических дебатов о детерминированности Вселенной и существовании свободы воли в принципе. Эти вопросы, мягко говоря, выходят за рамки моей книги, поэтому давайте введем некоторые философские ограничения. Если вы считаете, что во Вселенной все предопределено и в этой модели нет места свободе воли, которая в таком случае является просто иллюзией, генетике просто нечего добавить. Она становится лишь крохотным уголком Вселенной, где мы немного разобрались в великой цепи предопределения.
Но если отложить вопросы метафизики, мы — социальные существа, живущие в сообществе друг с другом — относимся к убийству и цвету глаз неодинаково. Не принято считать, что человек сам выбрал быть голубоглазым или должен был постараться избежать карих глаз или что голубоглазые заслуживают большего, потому что мы — правильно, на мой взгляд, — признаем, что цвет глаз не зависит от человека. У меня глаза зеленые, и это не повод меня хвалить или ругать. В то же время за убийство принято судить. Проводя такого рода разграничение между разными ситуациями, мы можем оценить, разумно ли учитывать информацию о генетике (а также среде на раннем этапе развития). На мой взгляд, ответ — да, разумно. Результаты жизни человека в значительной мере прослеживаются до самой ее отправной точки, и это требует поднять вопрос о том, насколько он мог бы действовать иначе.
В кинофильме «Парк юрского периода» еще до того, как динозавры начинают охоту на людей, герой Джеффа Голдблюма объясняет героине Лоры Дерн непредсказуемость сложных систем. Он роняет каплю воды на костяшки ее сложенной кисти. Куда покатится эта капля? Девушка пробует угадать, и они смотрят, верно ее предсказание или нет. «Теперь я капну еще раз, капну туда же. Куда пойдет капля?» — продолжает Голдблюм. Во второй раз капелька воды скользит по другой стороне кисти Дерн. Почему она не потекла дважды ровно таким же образом? Герой Голдблюма профессионально пользуется дисперсией результатов, чтобы беспрепятственно ласкать руку девушки, после чего провозглашает, что «крохотные различия <…> никогда не повторяются, но они оказывают громадное влияние на результат».
Двое однояйцевых близнецов, которые выросли вместе, — это как две капли воды в исходной точке. Они зарождаются как одна зигота и лишь потом разделяются и становятся в итоге двумя отдельными людьми. Поскольку они были зачаты слиянием той же самой яйцеклетки и того же сперматозоида, последовательность ДНК у них почти одинакова (хотя и не полностью идентична, так как некоторые мутации в ходе развития происходят только у кого-то одного). Бок о бок проходит их внутриутробное развитие, они, как правило, рождаются одновременно и обычно воспитываются в одном доме и теми же родителями, у которых те же изъяны, сильные стороны и характерные черты. В основном они ходят в одну школу и живут в том же районе.
Однояйцевых близнецов иногда называют идентичными, но они не являются совершенно идентичными по многим жизненным результатам, и эти различия — один близнец полный, другой худощавый, один страдает шизофренией, другой здоров — иногда завораживают не меньше сходств.
Ученые обычно называют эти различия между однояйцевыми близнецами необщей средой, сокращенно e2, и чем меньше корреляция между однояйцевыми близнецами, тем этот показатель выше. Возможные значения e2 варьируют от нуля, который означает, что однояйцевые близнецы во всем идеально схожи, до единицы, когда они похожи не более чем два человека, произвольно выбранных в популяции. Тем самым e2 описывает те различия между людьми, которые возникли не из-за различий между ДНК или социальных обстоятельств рождения. Этот показатель отражает степень отличия путей двух капель воды, которые стартовали в том же месте.
Эрик Теркхаймер, научный руководитель моей диссертации, высказал предположение, что эта индивидуальность человеческих результатов, оставшаяся после поправки на сдерживающее действие генетики и семейного воспитания, позволяет «количественно оценить свободу воли человека». Его логика следующая: мы считаем, что у человека есть выбор и власть над результатом в том случае, если он мог бы поступить иначе. Если люди имеют общие случайности рождения — одинаковую генетику (с вышеупомянутыми оговорками) и семейное воспитание — и на деле никогда не оказываются разными, сложно представить, что они могли бы поступить по-другому. Непредсказуемость, на его взгляд, становится признаком свободы: «Необщая среда является, если говорить коротко, свободой воли. Не той метафизической свободой воли, согласно которой человеческие души парят над механистическими ограничениями физического мира. В нее никто уже не верит. Речь о воплощенной свободе воли, <…> которая включает способность сложно и непредсказуемо реагировать в непростых обстоятельствах и в процессе построения себя».
По мнению Теркхаймера, индивидуальное фенотипическое пространство, которое не определяется ни генотипом, ни средовыми обстоятельствами, задает границы, в которых вступает в игру свободная воля. Заимствуя формулировку философа Дэниела Деннета, e2 позволяет определить, сколько у человека «свободы маневра», чтобы выбрать, кем он станет. Теркхаймер затем перечисляет различные человеческие результаты и указывает, что однояйцевые близнецы минимально отличаются по тем параметрам, которые мы считаем зависящими от человека и не связанными с моральной ответственностью. Коэффициент e2 для роста, например, составляет меньше 0,1, то есть человек, родившийся в определенной семье, с определенным геномом, в определенной точке времени и пространства имеет мало «свободы маневра» для своего роста. Но это рост. А что с социальными и поведенческими результатами вроде образования?
Коэффициент свободы воли в образовании
Итак, исходя из предположения, что степень отличия друг от друга однояйцевых близнецов указывает на степень потенциальной власти человека над жизненными результатами, давайте посмотрим на наблюдаемые в реальности различия между ними в отношении социальных и экономических результатов и психологических фенотипов, которые (в современных индустриализированных капиталистических обществах) награждают социальным и экономическим успехом.
Теркхаймер отмечает, что в случае IQ коэффициент e2 во взрослом возрасте составляет 0,2, а в детстве — 0,25. Это лишь немногим больше, чем приведенный выше e2 для роста (0,1), но даже это маргинальное отличие может быть связано со сложностью надежного определения IQ — в исследованиях, где ошибку измерения корректировали статистическими методами, e2 в случае интеллекта был ближе к 0,1. В классическом исследовании близнецов, разделенных при рождении и выросших в разных семьях, различие в баллах умственных способностей было примерно равно среднему различию между двумя подходами к тесту одного человека.
Это когнитивные способности в целом. Можно проверить и более фундаментальные процессы. Общая исполнительная функция, о которой я рассказывала в главе 6, отвечает за фокусировку и распределение внимания. Среди детей и подростков e2 для этого параметра был едва выше нуля (< 0,05), а для скорости обработки информации — 0,15, снова похоже на показатель для роста.
Если говорить об учебе, e2 иногда бывает выше, чем в случае когнитивных способностей, но непоследовательно. В нашей выборке техасских близнецов коэффициент в детстве было около 0,3 для навыков чтения и математики, но в Великобритании, где оценивали результаты тестов детей и подростков, результат оказался меньше 0,15.
Коэффициенты для образовательных достижений сильно варьируют в зависимости от страны и изучаемой когорты (от 0,11 до 0,41 в разных исследованиях), но среднее значение по всем выборкам — 0,25. В скандинавских когортах он ниже (0,17), но опять же немногим больше, чем в случае роста у взрослых. Для усредненного дохода мужчин за 20 лет e2 составляет примерно 0,424. Это похоже на показатели для, например, депрессии, но по-прежнему ниже, чем для черт личности.
Если смотреть на близнецовые исследования под этим углом и замечать исключительно e2, спор о природе и воспитании исчезает. Можно не пытаться понять, почему у воспитанных вместе близнецов такие похожие жизни — дело в мощном совокупном влиянии социально-экономической лотереи или природной лотереи генетического наследования. Важнее то, что с учетом этих лотерей непредсказуемость психологических особенностей и социально-экономического положения оказывается невелика, и после учета удачи — средовой и генетической — остается совсем мало места для личной ответственности.
В конце концов, ответственность человека за жизненные результаты подразумевает, что теоретически он мог бы поступить иначе. Так ли это? В целом на этот вопрос ответить невозможно. У нас всего одна жизнь, поэтому не поддается эмпирической проверке то, насколько можно было поступить по-другому или иначе себя повести. Однако наблюдение за воспитанными вместе однояйцевыми близнецами свидетельствует о том, что на практике люди, начавшие жизнь в одной стартовой точке, в том же районе, с теми же родителями и теми же генами, редко достигают разных результатов в области образования. У них почти одинаковы навыки исполнительной функции и баллы на серьезных экзаменах при поступлении в университет и довольно похожий уровень образовательного успеха.
Генотип, как и социальный класс семьи — это случайность рождения, над которой у человека нет власти. И то и другое — просто вопрос удачи. И литература на тему однояйцевых близнецов показывает, что природная и социальная лотереи в совокупности оказываются сильнейшими предикторами социального положения человека во взрослом возрасте.