| Жениться | Не жениться |
|---|---|
| Дети — (если Богу будет угодно) — постоянные спутники (и друзья в старости), преданные тебе — требующие любви и игр. В любом случае это лучше, чем собака. Уют, кто-то занимается домом. Очарование музыки и женской болтовни. Эти вещи полезны для здоровья. Надо посещать и принимать родственников. Но ужасная потеря времени. Боже мой, невыносимо думать, что потратишь всю жизнь на то, чтобы, как пчелка, трудиться, трудиться, и ничего больше. Нет, так не пойдет. Представь, что все свои дни проводишь в одиночестве, в дымном и грязном лондонском доме. И только вообрази, милая добрая женушка на диване, горящий камин, книги, возможно, музыка. Сравни эту картину с мрачной Грейт-Мальборострит [где тогда жил Дарвин]. | Детей нет (и нет продолжения жизни), некому заботиться о тебе в старости. Какой толк работать без сочувствия близких и дорогих друзей — и кто есть близкие и дорогие друзья старика, помимо родных. Свобода идти куда хочешь — выбор общества и не только. Разговор с умными людьми в клубах. Нет нужды посещать родственников и во всем им угождать. Траты и беспокойство за детей — возможные ссоры. Потеря времени. Невозможность читать по вечерам.Ожирение и леность. Тревога и ответственность — меньше денег на книги и т.д. Если много детей, надо больше зарабатывать на хлеб — (а слишком много работать вредно для здоровья). Возможно, моей жене не понравится Лондон; тогда приговор — бежать за город и опуститься до уровня праздного бесполезного дурня. |
Я же лучше собаки: как принять верное решение о браке и совершить революцию в науке

Николас Спенсер — британский писатель, теолог и директор по исследованиям ведущего британского аналитического центра Theos, изучающего религию и общественную жизнь. Он окончил Оксфорд по специальности «Английская литература и история», защитил PhD по политической теологии в Кембридже и является научным сотрудником Международного общества науки и религии. Спенсер ведет подкаст Reading Our Times и радиопередачу «Тайная история науки и религии».
В книге «Магистерия. История сложных и противоречивых отношений науки и религии» он пытается развенчать устойчивый миф об истории науки как последовательной битве с религией. Автор показывает, что большую часть истории человечества отношения между наукой и религией не только не были безжалостным противостоянием, но скорее отличались взаимовыгодным сотрудничеством. По его словам, в эпоху становления науки религия «выполняла роль ее акушерки».
До недавнего времени наука и религия не были четко разделены — попытки понять природный мир воспринимались как способ постижения божественно предписанного порядка. Однако конфликты действительно существовали: церковь запрещала учение Аристотеля, угрожала Галилею, подавляла развитие биологии, оспаривала теорию Коперника. Обо всем этом Спенсер тоже подробно рассказывает.
Автор прослеживает историю науки и религии от их истоков до наших дней: пишет о средневековых физиках, о попытках найти душу с помощью научного метода, об истоках теории эволюции и современного креационизма и антиэволюционизма. «Магистерия науки и религии неочевидна, пространна, небрежна и содержит бесконечные захватывающие взаимосвязи», — пишет он, призывая видеть отношения между наукой и религией во всей их неоднозначности.
Книга выходит в июле в издательстве «Альпина Паблишер». Forbes публикует отрывок.
Спустя несколько лет после кругосветного путешествия на «Бигле», во время которого Чарльз Дарвин собрал свидетельства, поставившие под сомнение неизменяемость биологических видов, он столкнулся с решением серьезного и болезненного вопроса. Следует ли ему жениться?
Женитьба не была неизбежностью. Не была она и особенно желательна. Науку, с которой Дарвин теперь был надежно обручен, больше нельзя было рассматривать как послушную служанку клирика-натуралиста. Она требовала полной отдачи. В своем дневнике, который Дарвин начал вести уже после возвращения «Бигля» в Англию, он взвешивал все за и против брака. На развороте двух страниц он написал во всю ширину верхней строки: «Вот в чем вопрос» и расчертил две колонки, «Жениться» и «Не жениться»:
Аргументы были и за, и против, но победивший вариант очевиден. «Жениться, жениться, жениться. Q.E.D (quod erat demonstrandum — «Что и требовалось доказать» — лат.)», — с восторгом написал Дарвин внизу разворота.
Размышления Дарвина о женитьбе предположительно датируются июлем 1838 года, когда он был увлечен своей кузиной Эммой Веджвуд — девушкой умной, привлекательной и набожной. Дарвин начинал сомневаться в своей (как считают, едва теплившейся) вере. Всегда искренний («Это самый открытый и правдивый человек, какого я когда-либо встречала», — делилась Эмма со своей тетей), он сообщил об этом своей невесте. Не преуменьшая серьезности его признания, Эмма отреагировала правильно. «Мой разум, — писала она ему еще до свадьбы, — говорит мне, что честные и добросовестные сомнения не могут быть грехом».
Те же дневники, в которых записаны мысли Дарвина о супружестве, хранят и свидетельства его честных и добросовестных сомнений. Дарвин особенно не вдавался в метафизические рассуждения. «Я глубоко чувствую, что весь этот предмет слишком сложен для человеческого интеллекта, — говорил он годы спустя своему другу Эйсе Грею. — С тем же успехом об уме Ньютона могла бы рассуждать собака». При этом в дневниках, которые Дарвин начал вести в 1837 году и по которым мы можем проследить эволюцию его теории, он затрагивает и метафизику, и мораль, а иногда наряду с вопросами геологии и анатомии даже теологию. В то время он читал Джона Локка, Томаса Брауна, Дэвида Юма и как минимум рецензию на «Позитивную философию» Огюста Конта, иногда сопоставляя эти идеи со своей научной интуицией и своим либеральным англиканским христианством. Как и в случае с браком, аргументы были и за, и против.
К этому времени Дарвин уже был убежден, что Земле очень много лет и что Книга Бытия не является историческим описанием сотворения мира. В конце концов он прежде всего был геологом, а потом уже биологом и, по его собственным словам, «ревностным последователем [униформистских] взглядов Чарльза Лайеля». Он был также убежден, что биологические виды существуют не в том виде, в каком их создал Бог, но претерпели некоторую «трансмутацию» — предположение, которое, как позже сформулировал Лайель, уже давно нервно витало в воздухе.
Идея не была однозначно разрушительной. Напротив, она могла бы дать освобождение. Доминировавшая до сих пор концепция «специального сотворения», то есть представление о том, что биологические виды были созданы (Богом) в их нынешнем виде , — это с научной точки зрения пустышка. «Объяснение строения организмов разных классов животных результатом божественной воли, их создание по определенному плану — это не объяснение, — так отреагировал Дарвин на книгу Джона Маккалоха «Доказательства и иллюстрации атрибутов Бога». — Оно не имеет признака физического закона и, следовательно, совершенно бесполезно. По нему ничего нельзя спрогнозировать, так как мы ничего не знаем о божественной воле». А рабочая теория трансмутации видов освободила бы библейскую историю сотворения мира от необходимости разъяснять, что ей удавалось с трудом.
Удавалось с трудом — и с точки зрения богословия было унизительно. «Научное» прочтение Книги Бытия было не только неубедительным, но и недостойным. «Если бы мы предположили, что Бог создал растения, чтобы Земля не развалилась (подобно тому, как голландец сажает их, чтобы остановить движение песков), — продолжал Дарвин, — то свели бы создателя до уровня одного из его жалких созданий». «Продолжает ли Бог после кембрийского периода создавать животных с одним и тем же общим устройством организма?» — задавался он риторическим вопросом в Дневнике B. Какая же «ничтожно узкая точка зрения».
Теория трансмутации видов предлагала совершить с Богом Земли то, что Ньютон (и его предшественники) сделали с Богом небес. Когда-то люди верили, что «Бог велел каждой планете двигаться согласно ее предназначению». Ньютон же показал, что и планеты, и другие небесные тела в действительности подчиняются определенному количеству одних и тех же стройных физических принципов. Так почему ему не подчиняется и сама жизнь на Земле? «Насколько силы, гораздо более простые и в то же время грандиозные, позволяют тяготению действовать в соответствии с определенными законами, настолько же неизбежны и последствия. Пусть животные были созданы, но по устоявшимся в поколениях законам», — писал Дарвин в Дневнике B.
В Дневнике D он размышлял в том же духе и с предельной тщательностью обрисовал обобщающую систему. У него она простиралась от «астрономических причин» через «географию и изменения климата» до «изменений формы в органическом мире». Насколько эта система была «грандиознее» «мыслей ограниченного воображения, что… начиная с силурийского периода [Бог] создает длинную последовательность отвратительных моллюсков?» Такое представление Бога вряд ли можно назвать божественным. «Насколько это ниже достоинства Того, Кто предположительно сказал «да будет свет», и стал свет».
Такой подход лучше объяснял и религиозные чувства верующих. Теологи и философы, возможно, хотели бы заявить, что «врожденное знание Творца в нас заложено… отдельным божьим промыслом», но насколько было бы лучше, если бы это «знание» развивалось у людей, как и все остальное! Почему это не было «необходимой и неотъемлемой частью Его самых грандиозных законов»?
Конечно, существовал вопрос и о том, насколько врожденными были эти религиозные чувства. Говоря о своем зяте, Дарвин заметил в Дневнике C: «Хенсли говорит, что любовь к Богу и мысли о нем или о вечности [являются] единственной разницей между сознанием человека и животных… Все-таки какое оно у них слабое!» — продолжал он, имея в виду некоторые племена Огненной Земли и Австралии, с которыми встречался в своих путешествиях и уровень развития и поведение которых его поразили. Даже если слабость врожденных религиозных чувств и была проблемой, однако не совсем непреодолимой. «Почему не допустить постепенность?» — задавался вопросом Дарвин.
Конечно, «для [Бога] решить, когда [приматы стали] достаточно развитыми для следующего состояния», было не сложнее, чем определить, «когда [человек] годится для рая или для ада». Разве не могло духовное сознание человечества эволюционировать? Безусловно, добавлял он в скобках: ведь он даже наблюдал подобную эволюцию во время своего путешествия, имея в виду огнеземельцев, еще раньше привезенных на «Бигле» в Британию (корабль одновременно выполнял и миссионерскую задачу), у которых появлялись «проблески разума, порождающие самые дикие фантазии и суеверия».
Таково было содержание «столбца А» в мыслях Дарвина. Эволюция через естественный отбор была пугающей перспективой, но ни в коем случае не отменяла Бога. Однако был и «столбец B». В марте 1838 году Дарвин отправился в Лондонское зоологическое общество, где увидел «орангутанга в великом совершенстве». Это была незабываемая встреча.
Смотритель показал, но не дал обезьяне яблоко, после чего она упала на спину и начала брыкаться и кричать, совсем как капризный ребенок. — Потом она надулась, и после двух-трех приступов гнева смотритель сказал: «Дженни, если ты перестанешь горланить и будешь хорошей девочкой, я дам тебе яблоко». — Она, безусловно, поняла каждое его слово, и, хотя, как и ребенку, ей понадобилось немало усилий, чтобы успокоиться, она наконец справилась и получила яблоко, после чего запрыгнула в кресло и начала грызть его с самым довольным видом, который только можно вообразить.
Эта встреча запомнилась Дарвину надолго и дала толчок новым размышлениям в Дневнике B: «Пусть человек понаблюдает за прирученным орангутангом, услышит его выразительный вой, станет свидетелем его ума при обращении к нему — он как будто понимает каждое сказанное ему слово. Пусть увидит его привязанность к тем, кого он знает, увидит его страсть и ярость, угрюмость и даже проявление отчаяния; пусть такой человек посмотрит на дикаря, поджаривающего своего предка, нагого, неотесанного, еще несовершенного, но способного к совершенствованию, — и пусть он осмелится похваляться своим высокомерием и превосходством».
Возможно, эволюция возвысила Бога над голландским крестьянином, копающимся в силурийской грязи, но не слишком возвысила человеческое достоинство. «Человек — прекрасен… с божественным лицом, обращенным к небу… он не божество, и его в нынешнем его виде ждет конец… он не исключение», — писал Дарвин в Дневнике C, немного в духе ветхозаветного пророка.
Люди даже не могли утешить себя мыслью, что их природа в чем-то лучше. «Абсурдно говорить о том, что одно животное превосходит другое, — писал Дарвин в Дневнике В. — Мы считаем, что те [кто обладает]… интеллектуальными способностями… наиболее развиты, превосходят всех остальных». Но такая точка зрения непростительно антропоцентрична. «Пчела, несомненно, [считает по-другому]». С этой точки зрения фраза «лучше, чем собака» звучит уже не так обидно.
Подобные рассуждения задевали человеческую гордость, но не только. В ней крылись смыслы, идущие гораздо дальше подрыва чувства превосходства человечества. «Тот, кто понимает бабуина, делает для метафизики больше, чем Локк», — пишет Дарвин в Дневнике М. Платон в «Федоне» утверждал, «что наши “воображаемые идеи” возникают из предсуществования души, и не могут быть выведены из опыта, — также отмечал он, решительно заключая: — Заменить предсуществование на обезьян».
Так же как с человеческим достоинством и душой, обстояло дело и с мышлением. «Почему мышление как секреция мозга вызывает больше удивления, чем гравитация как свойство материи?» — вопрошал Дарвин в Дневнике С. Поскольку мозг материален, мышление теряет свои отличительные качества. «Мышление, каким бы непостижимым оно ни было, похоже, есть такая же функция органа, как, скажем, желчь есть функция печени», — рассуждал он. В конечном счете, считал он, если «разум — одна из функций организма, а мышление — лишь «инстинкт… [который] вследствие устройства мозга», то как мы можем доверять собственным мыслям? Дневники Дарвина не дают полного ответа на этот вопрос.
Но была еще и мораль. Может быть, это тоже простой инстинкт? «Значит, наше происхождение — вот источник наших дурных страстей! — писал Дарвин. — Дьявол в облике бабуина — вот наш дед!» Оставаясь все еще либеральным англиканцем, Дарвин не связал инстинктивные «порочные страсти» с первородным грехом, как это бы сделал католик или протестант. Его слишком беспокоила мысль о том, что всякая мораль относительна и коренится не в какой-то трансцендентной идее добра и зла, а в случайностях естественного отбора.
Человеческое достоинство, душа, мышление, мораль — вот что волновало Дарвина, когда он ухаживал за Эммой. «Любовь к божеству — всего лишь результат нашего устройства», — спорил он сам с собой. «Какой же ты материалист!» То многое или немногое, что знала Эмма, не остановило ее. Вскоре после их свадьбы 29 января 1839 года она, не умея «сказать в точности то, что ей хотелось сказать», написала ему предельно обстоятельное письмо на эту тему. Пытливая и проницательная, она признавала: «Пока ты действуешь добросовестно, искренне желаешь и пытаешься узнать правду, ты не можешь ошибаться».
Однако, мягко замечала она, не исключено, что он требует доказательств в отношении предмета, который доказать невозможно. «Не позволяй привычке ничему не верить в научных поисках, пока нет доказательств, слишком воздействовать на твой разум в отношении других вещей, которые не могут быть доказаны точно таким же образом и которые, если они истинны, скорее всего, выше нашего понимания». Дарвин прочел это письмо Эммы и позже внизу приписал: «Когда я умру, знай, я много раз в слезах целовал эти строки».
