Честные люди ругаются матом: как лжецы скрывают вранье и почему проговариваются

Судебный лингвист со степенью PhD Кирсти Кинг, которая более 20 лет преподает и ведет исследования в Лондонском университете, написала книгу «Язык лжи. Как распознать обман» — о том, как понять, что человек врет, по особенностям его речевого поведения.
Кирсти Кинг настаивает, что растиражированные в поп-культуре утверждения, будто микродвижения бровей или направление взгляда могут указывать на то, что говорящий лжет — это миф. «Например, широко распространено убеждение — причем в самых разных культурах,— что лжецы избегают зрительного контакта, — отмечает она. — Однако научные исследования показывают, что лжецы прекрасно умеют смотреть собеседнику в глаза». В отличие от подобных представлений, методы судебной лингвистической экспертизы точнее и опираются на серьезную научную базу.
«Язык, которым мы пользуемся, сообщает о нас куда больше, чем кажется, — в том числе и то, что, как нам кажется, мы можем скрыть: правду или свою подлинную суть», — пишет она.
В своей книге «Язык лжи. Как распознать обман» Кинг опирается на лингвистические методы конверсационного анализа и прагматики и на исследования вербальных маркеров обмана, возникающие из-за особенностей нашего мозга. Сам акт лжи создает для человека повышенную когнитивную нагрузку: приходится одновременно скрывать правду, придумывать ложь, помнить все сказанное и стараться себе не противоречить, а также следить за реакцией собеседника. Все это неизбежно отражается в речи — и делает маркеры обмана заметными для того, кто умеет их искать.
Свои идеи Кинг иллюстрирует в том числе примерами из мировой судебной практики. Книга выходит в августе в издательстве «Альпина нон-фикшн». Forbes публикует отрывок.
Правда о крепких словечках
Понятие бранной лексики варьируется от культуры к культуре, но, как правило, включает в себя непристойные или табуированные слова, ругательства, сексуальные термины, расистские или сексистские оскорбления и обращения, а также любые иные выражения, носящие оскорбительный, богохульный или вульгарный характер. Брань служит экспрессивом — средством выражения эмоций. Например, вплетенное в речь ругательство вроде «чертов» («чертов автомобиль») отличается от нейтральной фразы лишь одним: оно указывает на внутреннее эмоциональное отношение говорящего к предмету.
С помощью брани можно выразить целый спектр чувств: разочарование, гнев, враждебность, боль или удивление. Хорошо известно, что люди чаще прибегают к бранной лексике, испытывая боль, и исследования подтвердили, что сквернословие обладает гипоалгезивным эффектом — оно действительно способно снижать болевые ощущения.
При этом в обществе закрепилось в целом негативное восприятие людей, употребляющих нецензурную лексику. Подобную речь обычно расценивают как антисоциальную, агрессивную или оскорбительную. Контекст, впрочем, вносит свои коррективы: ругательства в фильме могут не вызвать у нас особого осуждения, но, если те же самые слова прозвучат у ворот начальной школы, наша реакция будет (или должна быть) совершенно иной.
Брань нарушает принятые в обществе языковые нормы. С детства нам известно, что употребление ругательств социально неприемлемо, а в некоторых странах публичная нецензурная речь и вовсе считается правонарушением. В Англии и Уэльсе, например, использование слов, носящих угрожающий, оскорбительный или уничижительный характер, а также способных причинить или намеренно причиняющих беспокойство, тревогу или душевные страдания является нарушением Закона об общественном порядке (1986) и может повлечь судебное преследование. Таким образом, английское право прямо подтверждает, что сквернословие— нарушение норм, посягательство на социальные и моральные границы. В США Первая поправка, гарантирующая свободу слова, отменяет подобные законы штатов, а вот в Австралии за публичную брань и вовсе можно получить солидный штраф.
Однако известно ли вам, что, хотя сквернословие и противоречит закону и общественным устоям, оно может быть признаком большей честности человека?
Сквернословие прочно ассоциируется с моральным упадком и низким уровнем образования. До сих пор бытует мнение, что люди, которые ругаются, ненадежны и, возможно, имеют пробелы и в других аспектах нравственного поведения: им якобы недостает щедрости, честности, порядочности или доброты. Однако это не более чем расхожее убеждение. Данные исследований между тем говорят об обратном: сквернословие указывает на честность.
Поскольку бранная лексика и само явление ругани почти не изучались, два исследователя в области социальных наук Эрик Рассин и Симона ван дер Хейден решили проверить, повышает ли наличие нецензурных слов в свидетельских показаниях степень доверия к этим утверждениям. В первой части эксперимента участникам объяснили, что, по мнению некоторых ученых, правдивые и ложные утверждения можно различить по их содержанию. Затем участникам предложили ознакомиться с текстом, содержащим бранные слова, и выбрать один из трех вариантов: являются ли эти слова признаком правдивости, признаком обмана или же нейтральной характеристикой, не позволяющей сделать вывод?
Большинство респондентов (46%) посчитали, что наличие ругательств не позволяет отличить ложь от правды. При этом 38% участников заявили, что брань характерна для лживых утверждений, и лишь 16% увидели в ней признак достоверности. Эти результаты вполне согласуются с распространенным стереотипом: якобы сквернословие скорее говорит о лживости и нечестности, чем об искренности.
Однако тот же эксперимент выявил любопытный парадокс. Когда тем же участникам предъявили два варианта показаний вымышленного подозреваемого, отрицавшего свою причастность к краже со взломом, — один с нецензурными словами, другой без них, — версия, изобилующая ругательствами («черт», «дерьмовый», «гребаный»), была сочтена более правдоподобной, чем та, где они были опущены. Респондентам дали прочитать фрагмент дословной стенограммы допроса и попросили ознакомиться с ним внимательно. Текст был следующим:
Дознаватель: Я спрашиваю вас еще раз… Вы причастны к краже на Хавен-стрит в прошлом месяце?
Подозреваемый: Нет, черт побери! Я вам уже сказал десять раз, я не имею к этому ни малейшего отношения. Да о чем вообще речь? Я уже почти два часа сижу в этой поганой конуре. Я хочу домой, я требую допустить ко мне адвоката. Что за гребаный беспредел!
Исследователи проверили этот вывод в третьем эксперименте, где участники оценивали степень достоверности другого текста — в одной версии были сохранены бранные слова, в другой их убрали. Результат повторился: показания, содержащие нецензурную лексику, снова были восприняты как более правдивые. Исследование приходит к следующему выводу: хотя в обществе и принято считать, что сквернословие — признак лживости, на практике его присутствие в речи повышает доверие к сказанному.
Более поздние работы, анализировавшие естественные образцы устной и письменной речи, также опровергают связь между нечестностью и бранью, уверенно показывая: частое использование нецензурной лексики коррелирует с большей честностью говорящего. Так что гадкая нецензурщина — скорее хороший знак, указывающий, что человек говорит правду. Особенно ярко это проявляется, когда говорящий яростно отрицает выдвинутые против него ложные обвинения.
В австралийском Перте нашли убитой владелицу магазина. Полиция начала расследование и составила список потенциальных подозреваемых — в него попали в основном местные наркоманы, мелкие воришки и прочие маргиналы. Внимание следствия привлек некий Эндрю. Он идеально подходил на роль преступника: карманник с психическими отклонениями, безработный, употребляющий запрещенные вещества. Свидетель как будто бы видел человека, похожего на Эндрю. Кроме того, полиция сочла, что у нее есть еще одно подтверждение его присутствия в районе убийства около пяти вечера: Эндрю скрылся, не заплатив за такси, которое высадило его на соседней улице. Бинго! Преступник, казалось, был найден.
Несмотря на полное отсутствие вещественных доказательств, связывавших 31-летнего Эндрю с убийством, косвенные улики выглядели неоспоримыми. Однако тот отрицал свою вину с невероятной страстью. «Я, б****, не убивал Памелу Лоуренс! — кричал Эндрю на допросе. — Я не убивал Памелу Лоуренс! Меня не было в том, б****, магазине! Не было меня там!» Полицейские потребовали, чтобы он успокоился, но Эндрю взорвался в ответ: «Да я, б****, не успокоюсь! Я, б****, не делал этого! Я не убийца, б****! Я не убивал Памелу Лоуренс. Это убийство, но не мое. Б****, б****, б**** я не виноват!»
Его допрашивали более 12 часов без адвоката и в итоге предъявили обвинение в убийстве Памелы. Суд признал Эндрю виновным, причем единственным доказательством послужили незаверенные рукописные заметки следователей, утверждавших, будто тот во всем сознался. Эндрю был приговорен к 30 годам пожизненного заключения в тюрьме строгого режима.
Семья Эндрю, никогда не верившая в его вину, годами боролась за пересмотр дела. В 2006 году Верховный суд Австралии отменил приговор, и Эндрю вышел на свободу после почти 12 лет, проведенных за решеткой. Он не был убийцей Памелы, а по-настоящему веских доказательств против него так и не нашлось.
На допросе в полиции Эндрю матерился — и много. Его ответы были полны нецензурной лексики. Но он говорил чистую правду, отрицая свою причастность к убийству, и эта насыщенная ругательствами форма отрицания как раз и была верным признаком его искренности. Достаточно спросить об этом диспетчеров экстренных служб, которые ежедневно слышат в трубке мат, брань и даже оскорбления, когда люди звонят в чрезвычайной ситуации и состоянии острого стресса. Как выяснилось, люди, говорившие правду, использовали в экстренных звонках более грубую брань — результат, оказавшийся неожиданным в исследовании Бернса и Моффитт.
Дело в том, что люди, говорящие правду, чаще прибегают к брани, потому что она отражает их искренние эмоции — гнев или отчаяние, особенно, когда они что-то яростно отрицают. Сквернословие — это естественное проявление чувств, включая удивление. Особенно, если человека, как и Эндрю, ложно обвиняют в тяжком преступлении.
Это был не я
Фальшивые новости — явление не новое.
В начале 1990-х Венди Берген, тележурналистка из Денвера, напала на горячий след: в городе процветали подпольные собачьи бои. Азартные игроки тайно сходились в подвалах и на заброшенных складах, делая ставки на кровавые, жестокие и совершенно незаконные схватки. Расследование Венди, четырехсерийный фильм под названием «Кровавый спорт», содержал жуткие крупные планы собак, терзающих друг друга, и интервью с участниками боев, скрывавшими лица. Для жителей Денвера, понятия не имевших, что собачьи бои — это большой бизнес, фильм стал тревожным откровением.
«Кровавый спорт» был именно той шокирующей журналистской работой, которую начальники Венди на телеканале привыкли ждать от нее. Вот только они еще не знали, насколько шокирующей эта работа окажется на самом деле.
Венди анонимно прислали самодельную VHS-кассету с жестокими кадрами схватки двух питбулей. На пленке также были записаны интервью с замаскированными игроками и цитаты источников, личности которых скрывались. Теперь у Венди были доказательства, способные убедить зрителей в масштабах подпольного и чудовищного бизнеса. Но ей требовалось больше видеоматериала, и один из источников велел ей приехать на пустырь у реки — там можно было снять бой напрямую.
Венди с оператором засняли кадры, от которых кровь стынет в жилах: два рычащих питбуля бросаются друг на друга и яростно сражаются, пока один не вцепляется мертвой хваткой в голову другого. Ужаснуло то, что собачнику пришлось разжимать челюсти пса, засунув ему в пасть отвертку. Собака завыла от боли. Видео было чудовищным— настолько натуралистичным, что перед эфиром его пришлось сокращать из-за опасений, что в исходном виде оно окажется слишком жестоким.
Когда другие журналисты и редакторы телеканала просматривали записи Венди, у них возникло ощущение, что с этим видео что-то нечисто. Если собачьи бои действительно так распространены, почему на всех пленках Венди дерутся одни и те же две собаки? Если нелегальный бизнес процветает, где же толпы игроков и зрителей, которые якобы приходят посмотреть на бои? На кадрах была видна лишь пара человек.
Когда подозрения насчет репортажа Венди усилились, журналисты из конкурирующих изданий начали изучать видео с особым пристрастием. И вскоре один из телеканалов напрямую обвинил Венди в постановке. Та яро отрицала любые обвинения, но это не помогло. Заявление спровоцировало полицейское расследование; сыщики быстро нашли и опознали обеих собак, снятых на пленку, и пришли к однозначному выводу: видео — фальшивка.
Иными словами, это был яркий пример фальшивой новости.
В течение нескольких месяцев вся подноготная этой постановочной истории вскрылась. Источник, сообщивший Венди о процветающих в городе собачьих боях, сам же их и организовал — специально для съемок. Когда Венди с оператором приехали на место, ни тот, ни другая не удивились, что, кроме них, там никого нет. Их ничуть не смутило отсутствие орд участников нелегальных игр и зрителей. Они просто отсняли материал и уехали.
Именно эту запись Венди позднее смонтировала так, чтобы та выглядела как любительское видео, и заявила, будто получила ее и другие пленки анонимно. Ее фальшивое расследование не только разрушило блестящую карьеру и репутацию самой Венди — оно обернулось для нее реальной угрозой тюремного срока за те самые нелегальные собачьи бои. В Колорадо закон нарушает даже простое присутствие на подобном мероприятии. И пусть тот бой был постановочным, само присутствие Венди там привело к обвинению и осуждению за участие в собачьих боях, сговор с целью их организации и пособничество. Отсутствие предыдущих судимостей помогло убедить судью не отправлять женщину за решетку: ей назначили штраф в $20 000 и 100 часов обязательных общественных работ.
Позже, оглядываясь на свою фальшивую историю, Венди скажет: «Анонимная кассета — вот что было обманом и нарушением этики».
Вы уловили прием, который применила Венди в этой фразе? Она устранила себя из собственной лжи. Обманной и неэтичной была кассета, а не человек, который ее создал — не Венди. Она не сказала: «Я поступила лживо и неэтично». Она ускользнула от роли обманщицы.
Многие, совершив дурной поступок, пытаются скрыть свою причастность к нему и снять с себя ответственность. Один из способов — грамматически снизить собственную субъектность в речи (мы подробно разберем этот прием далее в книге). Отсюда такое частое у лжецов: «Это само случилось». Ничто не случается само — все происходит потому, что кто-то к этому приложил руку, — но, используя безличную конструкцию, говорящий снижает меру своей ответственности и причастности к произошедшему. Это форма обманного отрицания, механизм сохранения самооценки. Потому что, совершая нечто дурное, мы ощущаем разрыв между образом себя (хороший человек) и собственным поведением (плохой поступок).
Вот что сказала одна молодая женщина, давая показания в суде: «Пистолет просто выстрелил. Я всего лишь пыталась вырваться».
Разве пистолет умеет стрелять сам — или для этого все-таки нужно спустить курок? Эта женщина лжет: она стреляла в своего бойфренда дважды — в голову и плечо. Когда человек, который лжет, понижает собственную субъектность в речи, становится очевидно: он понимает, что поступил неправильно, и пытается это скрыть. Люди, говорящие правду и берущие ответственность за свои поступки, обычно своей субъектности не понижают.
