К сожалению, сайт не работает без включенного JavaScript. Пожалуйста, включите JavaScript в настройках вашего браузера.

Двойные стандарты и коллективная ответственность: что такое новый антисемитизм

Фото Михаила Терещенко / ТАСС
Фото Михаила Терещенко / ТАСС
«Антисемитизм» — одно из тех слов, которое для разных людей может означать разные явления. Жаркие дискуссии разворачиваются по поводу того, можно считать антисемитизмом проявления глупости, невежества или критику Израиля. Как появилось самое известное современное определение антисемитизма и зачем оно понадобилось — в отрывке из книги Марка Мазовера «Антисемитизм. История одного слова»

Американско-британский историк Марк Мазовер выбрал для своей новой книги непростую тему. Он взялся исследовать современные значения слова «антисемитизм» и проблемы, связанные с расхождениями в понимании смысла концепции разными группами людей. «Сегодня с антисемитизмом борются десятки стран: специальные уполномоченные отслеживают его проявления, а различные группы и комиссии призваны его искоренять, — пишет он. — Однако при том, что в антисемитизме обвиняют кого угодно — от сторонников превосходства белой расы до Генерального секретаря ООН, — еще никогда не было меньшего согласия относительно того, что это слово все‑таки значит». 

Книга «Антисемитизм. История одного слова», названная журналом The New Yorker одной из лучших книг 2025 года, не дает однозначных ответов и едва ли может считаться универсальным исследованием этого сложного вопроса. Обсуждение сущности антисемитизма в современном мире — одна из самых токсичных тем, и едва ли попытки Мазовера сохранять нейтральную позицию вызовут одобрение у всех читателей. 

В любом случае, подробный анализ этой сложной темы показывает, как важны слова и их значения и насколько политически нагруженной сейчас стала семантика. Автор пытается взглянуть на антисемитизм в историческом контексте — как на термин, который в разные времена использовался для обозначения разных явлений. 

 

«Антисемитизм. История одного слова»выходит осенью в издательстве Corpus. Forbes публикует отрывок. 

Марк Мазовер, «Антисемитизм. История одного слова»

За последние 30-40 лет ученые пришли к консенсусу: любой, кто попытается дать антисемитизму жесткое определение, неизбежно столкнется с проблемами — слишком уж это явление многогранно и изменчиво в зависимости от места и времени. 

Историк Дэвид Энгель считает, что говорить о существовании антисемитизма — значит следовать семантической условности, которая «на самом деле ничего не описывает». Подчеркивая искажения, возникающие, когда под одним термином объединяют разные события из эпох с совершенно разными ценностями, Энгель приходит к выводу, что историкам было бы полезно свести к минимуму использование этого слова или даже отказаться от него — так они смогли бы рассматривать враждебность к евреям на своих собственных условиях и в соответствующем контексте. Моя книга не заходит так далеко: при грамотном использовании понятие антисемитизма, безусловно, помогает пролить свет на некоторые аспекты прошлого. Однако опасения, что оно порождает недопонимание и путаницу, вполне оправданы — достаточно вспомнить поучительную историю определения, данного Международным альянсом в память о Холокосте (IHRA), или рабочего определения антисемитизма.

Начнем с вопроса: когда именно правительство Израиля стало рассматривать продвижение конкретного определения антисемитизма как задачу внешней политики? Ответ с большой вероятностью будет: в первые годы нового тысячелетия. Именно тогда, по мере подключения различных организаций к исследованиям антисемитизма, представители крупных американских еврейских правозащитных организаций, действовавших в Европе, и израильские чиновники были неприятно удивлены, узнав, что один из винтиков бюрократической машины ЕС — Европейский центр мониторинга расизма и ксенофобии (EUMC) — якобы скрыл один из отчетов, потому что большинство антисемитских инцидентов в нем были совершены молодыми мусульманами. Обоснованность этого обвинения остается под вопросом, однако именно оно пролило свет на техническую проблему: как вообще сопоставлять данные из разных стран, если нет единого понимания, какие действия считать антисемитскими? Это хорошо известная трудность — она возникает всегда, когда нужно составить статистику преступлений на почве ненависти в целом. В случае антисемитизма дело усложняет еще и то, что одни полицейские ведомства считают его вопросом расы, а другие — вопросом религии.

К этому добавляется еще один источник путаницы: во многих случаях, так или иначе связанных с политикой Израиля и ситуацией на Ближнем Востоке, сложно отделить политические мотивы от антиеврейских предрассудков. Как мы видели ранее, европейские борцы с антисемитизмом и их американские и израильские коллеги потихоньку начали расходиться во взглядах, стоило ли вообще проводить такое различие. Множество книг и статей из США на тему антисемитской враждебности к Израилю, которая якобы охватила Европу, встретили ответную критику: оппоненты утверждали, что сама идея «нового антисемитизма» в корне неверна. В итоге, чтобы прийти к общему мнению, к проблеме привлекли Кеннета Стерна, эксперта из Американского еврейского комитета. Он должен был разработать руководящие принципы, которые помогли бы определить, в какой момент критика переходит черту этнической нетерпимости. Так появилось определение из двух предложений, сопровождавшееся пояснительными примерами. Оно предназначалось не для широкой публики, а лишь для внутреннего использования, но в итоге стало скромным началом масштабной борьбы за международное признание принципов «нового антисемитизма». 

 

Сам Европейский центр мониторинга расизма и ксенофобии был организацией не слишком известной и не особенно влиятельной, и все равно Дина Порат, историк из Тель-Авива, назвала выработку им определения знаменательным достижением. «Впервые с тех пор, как в конце XIX века появился сам термин, мы сошлись на международном рабочем определении антисемитизма», — такими были ее слова. Однако дальше она задавалась вполне разумным вопросом: «Но зачем… вообще понадобилось новое определение?» И правда, зачем? В конце концов, предыдущие поколения и без него прекрасно понимали суть проблемы. Более того, после 1945 года борьба с антисемитизмом шла семимильными шагами, хотя никакой стандартизированной формулировки у законодателей не было. 

На вопрос Порат было два ответа. Первый — технический: с развитием количественного мониторинга преступлений на почве ненависти возникла мода на формальные определения. Ее задавали чиновники и специалисты по работе с данными, которым нужно было отслеживать соблюдение антидискриминационной политики и преступлений на почве ненависти, а значит, четко классифицировать информацию. Как заметил один правовед конца XIX века: «История дает нам представление о… непрерывном развитии и нестабильности. Но в праве — во всяком случае, для практикующего юриста — нужны устойчивость и единообразие». Тем более когда речь идет о нашем веке компьютерных технологий.

Но, помимо технологической и административной необходимости, на вопрос Порат был и второй ответ. Как говорил культуролог Реймонд Уильямс, «временно доминирующие группы» любят закреплять за словами определения, чтобы узаконить одни значения и запретить другие. Он также предупреждал, что особую опасность это представляет в случае ценностно нагруженных понятий, где абсолютное определение «не просто невозможно, но и бессмысленно», ведь за ним пытаются скрыть «историю и сложность значений». Возможность закрепить значение таких юридически важных терминов, как антисемитизм, привлекательна не потому, что помогает лучше понять их, а скорее потому, что позволяет исключить нежелательные и даже недопустимые взгляды. Поэтому ответ на вопрос Дины Порат, зачем антисемитизму понадобилось определение, был не только техническим, но и идеологическим. 

The Globals — telegram-канал о релокации
Канал о людях, которые строят бизнес и жизнь по всему миру
Подписаться

Активисты, боровшиеся с антисемитизмом после войны, обходились без жесткого определения по многим причинам — и потому, что тогда люди куда меньше ориентировались на данные, и потому, что их не волновал сионизм, ведь до 1967 года Израиль попросту не входил в проблематику антисемитизма, и потому, что они рассматривали антисемитизм в контексте и стремились связать его с другими социальными явлениями (например, психологией, расизмом, бедностью, образованием), а не подчеркивать исключительность. Тогда они преуспели: уровень антисемитизма снизился. Но к началу XXI века такой подход ушел в прошлое, а политика изменилась: движение против антисемитизма перестало считаться частью борьбы с расизмом, отказалось от традиционных идей левого фланга, превратившись в инструмент его критики, и стало тесно связано с Израилем, который одновременно стремился закрепить центральную роль в делах мирового еврейства и все чаще сталкивался с международным недовольством. 

Новое понимание антисемитизма почти не повлияло на эффективность борьбы с ним: оно больше подходило для громких заголовков, чем для реальных результатов. Однако тем, кто отслеживал ситуацию в Евросоюзе, сразу стало очевидно: часть примеров (в том числе отрицание Холокоста) оспорить было невозможно, а вот те, что касались Израиля, вызывали вопросы. Понимая это, в EUMC сначала смягчили формулировку, разработанную Стерном с коллегами, а затем и вовсе отошли от нее. Несмотря на то, что впоследствии Евросоюз ее якобы принял (в то время появлялось немало ложных заявлений, нацеленных на укрепление авторитетности определения), на деле это было не так. Структуры ЕС относились к новой формулировке с большой осторожностью; даже сам EUMC так и не принял ее официально, а пришедшая ему на смену организация полностью от нее отказалась. 

В иной ситуации на этом попытка дать антисемитизму точное определение закончилась бы. Но вышло иначе: авторы инициативы, подчеркивая стоящий за процессом политический импульс, стали искать другую организацию, которая могла бы придать формулировке официальный вес, — скорее всего, потому что поддержка международного агентства, в отличие от одобрения крупных еврейских организаций или самого Израиля, не привела бы к толкам о предвзятости. Так совпало, что потенциальных «спонсоров» было немало: некоторые сотрудники вовлеченных организаций не только имели статус наблюдателей в межправительственных структурах, но и работали в них. Например, представитель Американского еврейского комитета при Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе одновременно был личным представителем ее председателя по вопросам борьбы с антисемитизмом, а сотрудник из Центра Симона Визенталя попутно возглавлял комитет по антисемитизму в менее известной межправительственной структуре — Международном альянсе в память о Холокосте (IHRA). Основанный в 1998 году, IHRA без лишнего шума занимался просвещением о Холокосте и до тех пор обходился без определения — ведь он не был ни мониторинговой структурой, ни центром научных исследований. Но в 2016 году лоббирование «осиротевшей» рабочей формулировки привело к тому, что члены IHRA проголосовали за ее принятие, и на свет появилось так называемое определение IHRA. 

 

Чтобы понять, под чем именно подписался Международный альянс в память о Холокосте, полезно сравнить его формулировку с работой профессиональных лексикографов. Например, так антисемитизм описывает Оксфордский словарь английского языка: «Предрассудки, враждебность или дискриминация в отношении евреев по религиозным, культурным или этническим признакам». 

А так — «рабочее определение» IHRA: «Определенное восприятие евреев, которое может выражаться в ненависти к ним. Риторические и физические проявления антисемитизма направлены против еврейских или нееврейских лиц и/или их имущества, а также против еврейских общественных учреждений и религиозных объектов». 

Формулировка IHRA в три раза длиннее, но информации в ней меньше, а неясностей — больше. Уже в первом предложении слово «определенное» стоило опустить; «восприятие» — расплывчатый термин; «может выражаться» — странная формулировка для определения, которое должно четко описывать явление; а «ненависть» — не единственное и, пожалуй, даже не самое важное проявление антисемитизма. Расплывчатое, повторяющееся и неполное определение IHRA не передает «самую суть вещей». Более того, по сравнению с версией Оксфордского словаря оно составлено неудачно и в принципе не является настоящим определением. Почему его восприняли всерьез — загадка. 

Пожалуй, именно из‑за очевидных недостатков формулировки основная нагрузка легла не на нее саму, а на идущие следом иллюстративные примеры. Они весьма условны, то есть приводят ситуации, которые могут, но вовсе не обязаны считаться антисемитизмом, что в итоге только запутывает дело еще больше. 

Например, IHRA утверждает, что антисемитизмом может считаться применение к Израилю «двойных стандартов, требующих от него поведения, которого не ожидают и не требуют от других демократических государств». Может считаться, а может и нет — нам не объясняют различий. Конечно, подобная несправедливость имела место — в 1970–1980‑х годах откровенно предвзятый Совет ООН по правам человека не мешал авторитарным режимам нападать на Израиль, хотя те нарушали права человека ничуть не меньше, а то и больше него. Однако сегодня недовольство Израилем носит другой характер; дело не в том, что Израиль выделяют из ряда других демократических государств и применяют к нему иные стандарты, а в том, что применяют как раз те же самые. Чаще всего Израиль критикуют не вопреки политике, которую разделяет множество других государств, а потому, скажем, что его подход к военной оккупации и международному праву существенно от них отличается. 

Более того, организации — это одно, а люди — совсем другое. Политолог Питер Битти вдумчиво разобрал причины, по которым люди могут интересоваться Израилем. Среди них действительно есть антисемитизм — если точнее, стремление придраться к еврейскому государству именно потому, что оно еврейское. Но это не единственная причина. Еще есть «третьемиризм»— желание встать плечом к плечу со «слабым и незападным» народом, выступившим против сильного западного. Третья причина — простое невежество, то есть отсутствие знаний о том, что происходит в других частях света. Можно добавить и четвертую: иногда люди относятся к некоторым вопросам с особой политической ответственностью. Причины разные: этнические, религиозные, семейные, а иногда и попросту «я не согласен», как может сказать, например, американский налогоплательщик, недовольный рьяной военной поддержкой Израиля со стороны США. И эти три последние причины — «третьемиризм», невежество и «я не согласен» — не подразумевают антисемитизма сами по себе. Наоборот, Битти показывает, что резкая критика Израиля нередко вообще не связана с антисемитизмом, и заключает: «Необоснованные обвинения в антисемитизме — не просто клевета; они угрожают обесценить само это понятие, ослабив его связь с вполне реальными и очень опасными предрассудками».

 

Еще большую путаницу IHRA вносит заявлениями, что антисемитизмом может считаться отрицание «права еврейского народа на самоопределение — например, утверждение, что само существование Государства Израиль расистское по определению». Здесь IHRA неудачно смешивает два разных вопроса. Обвинение Израиля в расизме, безусловно, спорный момент, однако сегодня за расизм критикуют множество государств — например, страны Америки, Новую Зеландию или Австралию, которых считают таковыми в силу их происхождения. Никто не запрещает людям высказывать свое спорное мнение относительно этих стран, и IHRA не поясняет, почему именно Израиль должен стать исключением из общих правил свободы слова. 

Еще есть так называемое право на самоопределение, на которое часто ссылаются сторонники концепции «нового антисемитизма». Они любят говорить, что после Второй мировой войны антисемитизм просто стал проявляться по‑другому. Как, например, утверждает Ирвин Котлер, «единственное изменение — это переход от дискриминации евреев как отдельных лиц к дискриминации всего народа». Натан Щаранский придерживается тех же взглядов. Они рассматривают отрицание «права еврейского народа быть равноправным членом сообщества наций» как форму антисемитизма, при которой евреям якобы отказывают в самоопределении. 

Однако этот аргумент строится на ложной аналогии. Индивидуальные права гражданам предоставляет государство, но международное признание — вопрос принятия международным сообществом. Далеко не все народы получают признание других государств, и универсального права на него фактически не существует: многие этнические группы так и не добились государственности — и, скорее всего, никогда не добьются. Еще в середине 1960‑х годов, отвечая на расплывчатые заявления в Генеральной Ассамблее ООН о всеобщем праве «всех народов» на самоопределение, политолог Гарвардского университета Руперт Эмерсон завершил подробный анализ выводом: «Ни у какого народа нет права на самоопределение, никогда не было и не будет». 

На самом деле вся дискуссия кажется поразительно оторванной от реальности — Израиль фактически пользуется международным признанием с тех пор, как в 1949 году был принят в ООН в качестве полноправного члена. К концу 1960‑х его признали большинство стран Западной Европы, Америки и Африки к югу от Сахары, а к началу XXI века — подавляющее большинство государств — членов ООН. Да, некоторые страны и правда отказываются его признавать, и таковых больше, чем в случае других членов ООН. Но их мотивы не обязательно продиктованы антисемитизмом: отказ может быть связан с территориальными разногласиями или историей (из‑за которой некоторые отказываются признавать, например, Армению или Тайвань). Африканские государства, отозвавшие признание после войны 1973 года, не стали антисемитами — они демонстрировали свою политическую позицию. Точно так же они не стали филосемитами, когда в итоге восстановили дипломатические отношения. Более того, поскольку отсутствие признания — вопрос прежде всего политический, решить его можно только политическими методами, что и продемонстрировал в свое время премьер-министр Ицхак Рабин. Соответственно, те, кто называет непризнание антисемитизмом и не приводит каких‑либо доказательств, не только бросаются необоснованными предположениями и смешивают понятия, но и игнорируют саму возможность решения проблемы. 

Часто утверждение, будто антисемитизмом является отрицание «права Израиля на существование», тоже мало относится к делу. Как емко выразился дипломат Андрей Громыко еще в советские годы: «Что касается еврейского государства, его существование — уже факт; нравится кому‑то оно или нет, оно существует». 

 

Менахем Бегин относился к разговорам о «праве на существование» даже с большим пренебрежением. Вот слова, которые он произнес в 1977 году, вступив в должность премьер-министра: «Право на существование? Спроси британца или француза, бельгийца или голландца, венгра, болгара, русского или американца — никому даже в голову не придет просить признания права своего народа на существование. Сам факт их существования и есть это право. То же относится и к Израилю. Мы… не ждем, что кто‑то будет от нашего имени требовать признания нашего права существовать на земле наших отцов. Нам и нашим соседям нужно иное признание: признание суверенитета и взаимной необходимости жить в мире и взаимопонимании. Именно такого взаимного признания мы ожидаем — и приложим все возможные усилия для его достижения». 

«Сам факт их существования и есть это право». Больше добавить нечего. Бегин выразился предельно понятно: главное — это международное признание, то есть все, что относится к сфере государств, дипломатии, войны и мира. Соответственно, само понятие «права на существование», как и прочие концепции, связанные с переопределением антисемитизма по версии IHRA, скорее запутывает ситуацию, чем ее проясняет. Оно размывает границы, опуская важные различия — например, между призывами к уничтожению всех евреев Израиля и требованием прекратить ущемлять права арабов. Но искать такие тонкие разграничения в формулировке IHRA бесполезно — их попросту нет. К счастью, существуют альтернативы, дающие более осмысленные ориентиры. 

В научной среде всем прекрасно известно о запутанности и явной несостоятельности подхода IHRA. Более того, поскольку при разработке и распространении этой формули‑ ровки мнения экспертов по большей части проигнорировали, многие вполне закономерно с самого начала выступили против ее базовых предпосылок. В результате появились альтернативные определения, два из которых довольно похожи и лучше всего соответствуют современному научному пониманию — так называемое центральное определение и Иерусалимская декларация об антисемитизме. Последняя особенно полезна тем, что подробно рассматривает главный вопрос: когда критика Израиля является антисемитской, а когда — нет. При этом она избегает многих ловушек подхода IHRA и предлагает инструменты для борьбы с предрассудками, сохраняя при этом пространство для политических дискуссий и свободы слова. 

В качестве примеров обсуждений Израиля, которые могут показаться антисемитскими, Иерусалимская декларация приводит следующие: [а] использование символов, образов и негативных стереотипов классического антисемитизма в отношении Государства Израиль; [б] возложение на евреев коллективной ответственности за действия Израиля или отношение к евреям как к представителям Израиля только из‑за их национальности; [в] требование к людям еврейского происхождения публично осуждать Израиль или сионизм (например, на политическом собрании); [г] предположение, что евреи, не являющиеся гражданами Израиля, по самой своей природе более лояльны Израилю, чем собственным странам; [д] отрицание права евреев в Государстве Израиль существовать и развиваться, коллективно и индивидуально, как евреям, в соответствии с принципом равенства. 

При этом в качестве примеров, которые не являются антисемитизмом, указаны: [а] поддержка требований палестинцев о справедливости и полном предоставлении им политических, национальных, гражданских и человеческих прав, закрепленных в международном праве; [б] критика или оппозиция сионизму как форме национализма либо аргументация в пользу различных конституционных устройств для евреев и палестинцев на территории между рекой Иордан и Средиземным морем;…или поддержка решений, обеспечивающих полное равенство всем жителям «между рекой и морем» — будь то два государства, двунациональное государство, унитарное демократическое государство, федерация или любая иная форма; [в] обоснованная фактами критика Израиля как государства; [г] бойкот, вывод инвестиций и санкций, по Декларации считаемых распространенными ненасильственными формами политического протеста против государств; [д] политические высказывания, которые не обязаны быть взвешенными, соразмерными, умеренными или разумными, чтобы подпадать под защиту международного права. 

 

Некоторые положения Декларации очень детализированы — так, например, в ней говорится, что указывать на существование системной расовой дискриминации в Израиле — не антисемитизм сам по себе. Как и при обсуждении других государств, какую‑либо позицию можно считать спорной — например, мнение, будто Израиль практикует некую форму апартеида или поселенческого колониализма, — при этом не клеймя ее антисемитской. Абсурдность — не антисемитизм; нельзя ссылаться на предрассудки только потому, что у кого‑то появилось возмутительное или неприятное мнение. 

Все это изложено прямо и в совершенно ином ключе, нежели формулировка IHRA; по сути, Декларация и появилась как ее пояснение. Она стала результатом работы ряда семинаров, организованных израильским Институтом перспективных исследований Ван Лира в Иерусалиме, и с момента публикации в 2020 году ее подписали или поддержали многие ведущие ученые мира. Появившись после определения IHRA, Декларация смогла развеять ряд недоразумений, порожденных предыдущей формулировкой. Однако примечательно, что ни она, ни любое другое определение даже близко не добились такой же политической поддержки и международного признания, как определение IHRA. Более того, законопроект о борьбе с антисемитизмом, принятый палатой представителей США в 2023 году, прямо исключает использование альтернативных определений, заочно признавая не только их существование, но и возможные достоинства. При этом на сайте IHRA — скорее всего, под давлением научного сообщества — сейчас появилось примечание, что их определение нужно считать не только «рабочим», но и «не имеющим юридической силы». Но слово не воробей: уже не IHRA решать, что будет иметь юридическую силу, а что нет. 

Международное признание определения IHRA совершенно несоразмерно его достоинствам. На него ссылается не только Закон о повышении осведомленности об антисемитизме, принятый Сенатом США в декабре 2016 года, но и исполнительный указ, подписанный Трампом в 2019 году. На сегодняшний день его так или иначе поддержали более сорока государств, включая практически всех членов ЕС, тридцать четыре штата США и большинство провинций Канады. Его вынужденно принимают университеты Великобритании, а сотни прочих организаций в Европе и Северной Америке включают в свои обучающие программы. Однако другие структуры, в том числе ООН, пока держатся в стороне. 

Лемминги, может, и не бросаются в воду, чтобы убить себя, но подобное поведение со стороны государств и официальных институтов нередко приводит к непродуманным и контрпродуктивным результатам. Приняв формулировку IHRA, некоторые страны — в первую очередь США — фактически диктуют своим гражданам, что можно и нельзя говорить о другом государстве. Прецедентов этому почти нет, зато есть огромные потенциальные последствия для свободы высказываний. Определение антисемитизма от IHRA служит своего рода щитом: оно отражает критику внешней политики, при этом выдавая себя за средство борьбы с преступлениями на почве ненависти. Мало кто отказался бы от такого «щита» — тот же Кремль, к примеру, с большим удовольствием бы смотрел, как США подавляют антироссийскую риторику в 2022 году. Размытые границы между внутренним уровнем (осуждением насилия против этнической группы) и международным (запретом на критику другой страны) превращает определение в чрезвычайно мощный инструмент. И хотя сейчас антисемитизм уникален по своей при‑ роде, некоторые индуистские националисты уже вдохновились примером IHRA и пытаются закрепить в американском антидискриминационном законодательстве понятие «индуфобии», чтобы ограничить риторику против движения хиндутвы. За ними в лоббистской очереди могут стоять и другие. Что тогда останется от свободы слова?