К сожалению, сайт не работает без включенного JavaScript. Пожалуйста, включите JavaScript в настройках вашего браузера.

Заводы и люди: как за последние 35 лет изменились российские моногорода

Архангельский мост в Череповце (Фото Александра Алексеева / Фотобанк Лори)
Архангельский мост в Череповце (Фото Александра Алексеева / Фотобанк Лори)
Города, где экономика держится на одном предприятии, или моногорода, — наследие советской индустриализации. После развала СССР многие заводы закрылись или едва держались на плаву, и выросшие вокруг них населенные пункты пришли в упадок, который грозил социальной катастрофой. Уже 35 лет государство и бизнес пытаются сделать города-заводы устойчивыми и привлекательными для жителей. Forbes вместе с экспертами выяснил, насколько успешными оказались эти усилия

Моногорода активно строились в 20–30-е годы XX века. Это был период советской индустриализации, и производства размещали в удаленных регионах — на Урале, в  Сибири, на Севере и Дальнем Востоке, — чтобы приблизить промышленность к источникам сырья и энергии и  обеспечить автономную работу предприятий. Вокруг них вырастали города, где на основном производстве работало от 20% до 70% трудоспособного населения. Само же градообразующее предприятие в значительной степени содержало объекты медицины, культуры, спорта и досуга, помогало в ремонте городского транспорта, благоустройстве улиц и парков.

Однако замысел советских властей — создать самодостаточные города — на деле привел к их изоляции и жесткой зависимости от общесоюзной экономики. С распадом СССР в 1991 году эта уязвимость обернулась кризисом. Разорвались многие производственные цепочки, ряд градообразующих предприятий закрылся, а оставшиеся вынужденно сократили персонал и  объемы выпуска продукции. Социальная инфраструктура начала разрушаться, из-за отсутствия работы и резкого снижения уровня жизни люди массово уезжали — особенно из северных и дальневосточных районов. Государство пыталось поддерживать моногорода дотациями и госзаказами.

Мозаичная стела-панно в Тольятти (Фото Марины Кругляковой·ТАСС)

Всемирный банк в 1990-е профинансировал проект по оценке масштабов монопрофильности российских городов и выделил сотни миллионов долларов на их поддержку, особенно в угольной отрасли, говорится в отчетах финансовой организации. Территориям нужно было время прийти в себя после кризиса. Крупные заводы, ставшие частными, также пытались помочь — например, в Череповце в 1999 году заработало Агентство городского развития. «Это помогло решить проблему занятости населения, которое не работает на металлургическом заводе. Благодаря возникновению новых субъектов малого и среднего бизнеса удалось снизить уровень безработицы, социальное напряжение и криминогенность в городе», — говорит советник генерального директора по устойчивому развитию и бренду компании «Северсталь» Захар Азаров.

В 2000‑х в России начался экономический рост, и проблемы моногородов перестали угрожать властям риском социального взрыва. Предприятия сумели восстановить цепочки поставок и найти новые рынки сбыта, а люди, постепенно оправившись от потрясений, научились ориентироваться в новых условиях: кто‑то остался на производстве, кто‑то нашел себя в малом бизнесе или смежных сферах — ситуация стабилизировалась, пока начавшийся в 2008 году мировой экономический кризис не обнажил старые проблемы. Самая яркая иллюстрация тех событий — город Пикалево в 250 км от Санкт-Петербурга с населением около 20 000 человек. Зимой 2008 года в городе начались перебои в работе градообразующих предприятий. К  июню 2009-го задолженность по зарплате превысила 40 млн рублей, и жители перекрыли федеральную трассу. Чтобы решить проблему, в город прилетел занимавший в то время должность премьера Владимир Путин. Зарплату выплатили, напряжение спало, но похожие ситуации возникали и в других городах.

 

В июне 2009 года более 100 человек начали голодовку у здания мэрии в Байкальске (Иркутская область), в городе Гаврилов-Ям (Ярославская область) около 500 работников льнокомбината вышли на митинг, в августе бастовали сотрудники «АвтоВАЗа» в Тольятти. Несколько лет попытки исправить ситуацию сводились к антикризисному менеджменту — стабилизации старой структуры занятости, отмечает эксперт Центра цифровых технологий для природно-климатических проектов программы карбоновых полигонов факультета географии и геоинформационных технологий НИУ ВШЭ Александр Котов. Однако к середине 2010-х пришло понимание, что бóльшую устойчивость городам дадут структурные изменения — создание новых бизнесов и рабочих мест, которые дадут людям повод оставаться в городах.

Источник: совместное исследование «Если быть точным» и Российской экономической школы (РЭШ)

В 2014 году начал работать Фонд развития моногородов. Ожидалось, что к концу 2018 года под его патронажем в 319 муниципальных образованиях будет создано 230 000 новых рабочих мест. Однако таких результатов добиться не удалось, и люди продолжали уезжать. К началу 2017 года численность занятого населения в  моногородах уменьшилась на 288  100 человек. Более половины жителей оценивали положение в своем населенном пункте как «возможны ухудшения» и «кризисное», говорилось в отчете Счетной палаты 2019 года. Аудиторы отмечали, что самые депрессивные территории инвестиций не получили, 25% вложений направили в города с сильными предприятиями — Норильск, Набережные Челны, Магнитогорск, Мирный. По мнению Котова, «фонд рассчитывал добиться в крупных промышленных центрах наиболее быстрых эффектов». Всего за годы реализации программы было потрачено 17,76 млрд рублей.

Не слишком успешную инициативу досрочно завершили 1 января 2019 года. Взамен правительство подготовило новую — сроком на шесть лет, с бюджетом 57,3 млрд рублей, но в таком объеме деньги не выделили. В конце августа 2026 года глава правительства Михаил Мишустин уточнил, что суммарно за 12 лет на поддержку моногородов государство направило более 30 млрд рублей, а частные вложения превысили четверть триллиона рублей, появилось около 45 000 рабочих мест.

«Свечной заводик» для моногорода

В романе Ильфа и Петрова «12 стульев» отец Федор грезил свечным заводиком — источником стабильного дохода для себя и своей семьи. Примерно в такой логике зачастую действовали спасители моногородов, полагая, что проблему депопуляции решит наличие работающих и прибыльных производств. История показала, что на единственное предприятие полагаться нельзя — требовалось запустить в населенных пунктах мультипликатор экономического роста. 

 

Специалисты предложили создать что-то вроде «свободной экономической зоны» городского масштаба. Инструмент получил название «территория опережающего развития» (ТОР). Это была зона с особым налоговым режимом, который должен был компенсировать инвесторам риски открытия бизнеса в моногородах. К примерам успешного применения режима ТОР можно отнести Набережные Челны: к 2025 году город привлек 50 резидентов с общим объемом инвестиций около 50 млрд рублей и создал 10 000 новых рабочих мест. Главный резидент — китайская компания Haier — за восемь лет построил шесть заводов.

Стоит упомянуть и Верхнюю Салду (Свердловская область), где расположен крупнейший в мире производитель титана «ВСМПО-Ависма». Рядом с городом еще в 2010 году организовали особую экономическую зону «Титановая долина», резиденты которой заняты выплавкой титановых слитков, изготовлением медицинских имплантатов и железнодорожных колес. «Верхняя Салда — это пример классического индустриального моногорода. Фактор развития состоял в переходе от простой выплавки титана и продажи сырья на экспорт к  более глубокой переработке. Это пример индустриальной диверсификации», — поясняет Котов.

Акватория реки Камы в Набережных Челнах (Фото Бизнес Online·ТАСС)

Удалось достичь успехов и в моногородах без крупных якорных предприятий. Так, в Юже Ивановской области, где живет всего 18 000 человек, градообразующий хлебокомбинат не выдержал конкуренции и прекратил работу в 2020 году. В 2021-м на его место благодаря ТОР пришла компания «Южа Хлеб». Новый менеджмент запустил производство замороженных хлебобулочных полуфабрикатов. Продукция поставляется в сети «Лента», «Перекресток», «О’кей». «В Юже было несколько резидентов, кто-то ушел, а хлебокомбинат остался. Нам бы несколько таких предприятий, и было бы отлично», — делится мнением с Forbes член Общественного совета Южского муниципального района Ирина Крюковская.

Однако, по мнению профессора Набережночелнинского института (филиал КФУ) Гыльии Галиуллиной, ТОР сработали не идеально. В своей докторской диссертации экономистка указывает, что если посмотреть даже на успешный кейс тех же Набережных Челнов, то структура экономики города не изменилась: на долю градообразующего предприятия — «Камаза» — и сейчас приходится более 55% выпускаемой в городе продукции. И в других моногородах структура производства в большинстве случаев осталась прежней. Кроме того, нередко резидентами ТОР становились проекты, которые нельзя отнести к технологичным, а значит, считает Галиуллина, территория не получала необходимого импульса для использования человеческого и инновационного потенциала.

 

«В самом определении ТОР есть слова «опережающее развитие», но часто резидентами становились проекты далеко не технологичные. Например, в Набережных Челнах первым резидентом стало предприятие по разведению карпов. Хотели давать льготы сельскохозяйственным предприятиям, но это вряд ли можно назвать прорывными технологиями. Специализация резидентов не совпадала с секторами наибольшего экономического потенциала городов», — рассуждает эксперт в разговоре с Forbes.

Источник: совместное исследование «Если быть точным» и Российской экономической школы (РЭШ)

По состоянию на 2025 год в 84 ТОР суммарно прошли регистрацию 1533 предприятия, из которых 441 успело лишиться статуса резидента. Для многих из них это означало прекращение работы. В итоге в ряде городов не осталось ни одного бизнеса из тех, что приходил в ТОР. Среди основных причин Галиуллина выделила следующие:

  • Окончание льготного периода (согласно положению о ТОР, налоговые послабления для резидентов действуют три года). В обиход даже вошло выражение «летающие тарелки», обозначающее компании, которые перерегистрировались в погоне за сниженными платежами из одной ТОР в другую, добавляет Котов из НИУ ВШЭ;
  • Невыполнение обязательств: резиденты не осуществляли заявленные инвестиции и не создавали рабочие места;
  • Инфраструктурные и административные барьеры. Площадки ТОР не были готовы к приему предприятий, часто тарифы на электроэнергию и воду были слишком высокими, а отчетность — чрезвычайно сложной;
  • Слабый потенциал территории. В малых моногородах с низким технологическим укладом льготный налоговый режим не смог компенсировать узкий рынок, удаленность и отсутствие агломерационного эффекта.
  • Нехватка квалифицированных трудовых ресурсов. 

Проблема, которую ТОР должны были решать, ударила по ним самим. С дефицитом кадров столкнулись все успешные ТОР. Если почти 20 лет назад моногорода боролись с безработицей, то теперь бизнесу приходится искать сотрудников на местах. И это на фоне общероссийской демографической проблемы: по оценке Минтруда, до 2032 года в стране потребуется заместить 11,5 млн работников, выходящих на пенсию, и найти специалистов на полмиллиона новых рабочих мест. В  моногородах общие для России проблемы имеют к тому же свою специфику.

Держите женщину

Борьба за людей, которую ведут моногорода и работающие в них предприятия, идет по нескольким направлениям. Зарплаты и соцпакеты находятся в ведении компаний. Благоустройство, медицина, образование требуют участия нескольких игроков: предприятий, власти и общества. Зарплата остается одним из основных мотивов при выборе людьми места работы, отмечали участники конференции FCongress «Устойчивое развитие: игра по нашим правилам», которая прошла в 2026 году при поддержке Forbes. Дополнительные стимулы — например, ДМС, выплаты при рождении ребенка, помощь при переезде — играют важную, но не решающую роль. Но даже высокие зарплаты и всевозможные бонусы не решают проблему кадрового голода — и причина в том, что люди не существуют поодиночке.

Например, в удаленных северных городах есть сложности с удержанием молодых семей. «Когда мы в Магадане проводили исследования, там была замечательная молодая семья. У них был один ребенок, хотели второго. Но сказали, что будут вынуждены уехать из Магадана, — рассказывает Forbes социальный антрополог и урбанист Михаил Алексеевский. — Они очень любят этот город, но чисто экономически доставка памперсов с материка — это огромная проблема. Они сразу становятся дорогими. По словам молодых людей, когда их было только двое, они очень хорошо себя чувствовали в финансовом плане, классно жили, путешествовали. Когда родился ребенок, семья моментально попала в группу если не нищих, то по крайней мере сильно экономящих. Второй ребенок их разорит».

Вид на старую домну в Нижнем Тагиле (Фото Elena Odareeva·Фотобанк Лори)

К оттоку кадров приводят и разные карьерные возможности для мужчин и женщин. В моногородах, где градообразующее предприятие относится к промышленности и нанимает в основном мужчин, распространено такое явление, как «женский отлет». «Не все мечтают работать продавщицами или воспитательницами в детском саду. В такой ситуации для профессиональной самореализации женщинам приходится уезжать. 

Город остается с очень сильным гендерным перекосом, что не очень хорошо ни с демографической, ни с точки зрения самоощущения всех жителей этого города», — пояснил Алексеевский. Отдельные компании стараются переломить этот паттерн, активно вовлекая женщин в промышленное производство и меняя устоявшиеся представления о «мужских» и «женских» профессиях.

Как рассказывала Forbes член правления и управляющий директор «Сибура» (предприятия компании находятся в нескольких моногородах) Марина Медведева, благодаря тому, что современная промышленность развивается на стыке науки, инженерии и высокотехнологичного производства, роль женщин в отрасли меняется. «Женщины в «Сибуре» создают новые материалы, разрабатывают продукты, руководят научными командами и производствами. И это уже не отдельные «истории успеха», а системные изменения», — говорит она. Один из самых показательных случаев — в 2020 году управляющим директором компании «Эльгауголь» с 10 000 сотрудников стала Инна Лосюк. «Сегодня женщины создают историю промышленности», — говорила она в интервью РБК.

Монумент «Тыл — фронту» в Магнитогорске (Фото Александра Кондратюка·РИА Новости)

Компании не только сами берут людей на работу, но и стимулируют предпринимательство, в том числе и женское, что добавляет разнообразия в экономический ландшафт города. Генеральный директор фонда Олега Дерипаски «Вольное дело» Ирина Бахтина в разговоре с Forbes упомянула центр досуга и самореализации «Атмосфера» в Саяногорске в Хакасии. «Мы его часто называем центром женского счастья. Такая площадка, где малому предпринимателю, чаще предпринимательнице, можно по социальному тарифу арендовать площадь или оборудованное рабочее место, проводить мастер-классы, репетиторствовать. На базе центра появилось прекрасное кафе столичного уровня. Для малого и среднего бизнеса это хорошая собственная площадка. А собираться в сараях, чтобы построить светлое будущее, неэффективно», — рассказала Бахтина.

Еще одна причина оттока жителей моногородов, особенно на Севере, — недовольство женщин пенсионного возраста. «Их мужья удовлетворены охотой и рыбалкой, а женщинам нечем заняться. И они сначала перетягивали супругов на материк, потом на лето к ним приезжали внуки, потом эти внуки оставались с ними жить и учиться в нормальных условиях, и в конце концов их родители, которые работали на комбинате, тоже уезжали из Норильска», — рассказывает генеральный директор Национального ESG Альянса Андрей Шаронов. Чтобы удержать людей пожилого возраста, компании, например «Норникель», разрабатывают меры поддержки сотрудников, вышедших на пенсию, строят досуговые центры. И в целом стараются менять не только условия работы на своих предприятиях, но и городскую среду.

Гулять, лечиться, учиться

Когда человек думает, остаться ли в городе, он смотрит не только на рабочие места, но и на инфраструктуру: есть ли образовательные и медицинские учреждения, места для прогулок. Поэтому бюджетные средства и ресурсы компаний нередко направ

Кроме того, программы благоустройства приучают людей совместно обсуждать грядущие перемены, отмечает антрополог Анна Гусейнова. «Партисипаторное проектирование (разработка планов развития городов с участием общественности) помогает людям объединиться вокруг проекта. Он не решает их насущных проблем, но при этом горожане хотя бы садятся в круг и начинают про что-то говорить. И в этом смысле я вижу ценность фонарей, лавочек и новых площадок — они запускают на территории импульс взаимодействия друг с другом и понимания, что можно привлекать ресурсы извне», — объясняет эксперт. Ирина Крюковская делится опытом таких обсуждений в Юже: по ее словам, создание набережной вокруг фабричного пруда поначалу вызвало споры («Жили же без набережной, так и зачем?»), но, когда ее построили, отношение изменилось. «Теперь туда ходят не только собак выгуливать, но и лучшие наряды, гостям города обязательно показывают», — говорит Крюковская.

Набережная в Нижнекамске (Фото Максима Богодвида·РИА Новости)

Но и у благоустройства есть подводные камни. После строительства объекты часто передаются муниципалитетам, у которых нет средств на их содержание, поэтому здания и площадки быстро ветшают и из точек притяжения превращаются в заброшенные территории. К тому же они хоть и меняют облик города, не заменяют поликлиник и больниц, отсутствие которых незаметно лишь до тех пор, пока не возникает потребность обратиться к врачу. Эксперты, опрошенные Forbes, в один голос говорят, что плохое медицинское обслуживание — серьезный недостаток моногородов. Новые учреждения здравоохранения здесь возводятся за счет градообразующих предприятий, по частной инициативе или по федеральным нацпроектам.

 

Например, именно в рамках нацпроекта «Здравоохранение» в Череповце открыли крупнейшую в области поликлинику. В Нижнем Тагиле бывший совладелец «ВСМПО-Ависма» Владислав Тетюхин на личные средства построил лечебно-реабилитационный центр за 3,3 млрд рублей. В Сарове «Росатом» за три года отремонтировал 29 поликлиник и открыл детский медицинский центр. В Талнахе «Норникель» возводит поликлинику. Но, пожалуй, самые амбициозные проекты связаны с образованием. В большинстве моногородов сокращается число вузов и их филиалов, падает количество студентов и преподавателей, а возможность продолжить обучение на более высоких ступенях требует смены места жительства, отметила доктор экономических наук, профессор Уральского федерального университета Ирина Тургель на конференции «Леонтьевские чтения» в марте 2026 года в Санкт-Петербурге.

Чтобы переломить эту тенденцию и обеспечить собственный кадровый резерв, компании строят школы и ссузы. Так, «Сибур» строит в Нижнекамске школу на 960 мест (бюджет проекта — 8 млрд рублей). «Норникель» откроет в Норильске инновационный лицей имени В. И. Долгих за 4 млрд рублей на 1100 мест с бассейном и коворкингами. В Братске с 1 сентября 2027 года должна заработать школа-лицей с инженерным профилем на 1275 мест, оснащение лабораторий и методическую поддержку проекта взял на себя «Русал». По словам Ирины Бахтиной, компания обеспечит школу высококлассными педагогами, в том числе организовав их переезд из других городов.

Упражнение на гибкость

«Моногород — как человек с одной почкой. Он может жить, и при благоприятных условиях — даже хорошо. Но есть ограничения, которые в том или ином виде будут постоянно влиять на его жизнь. В какой-то момент справляться со сложностями ему будет тяжелее, чем другим», — отметил в разговоре с Forbes директор по развитию городской среды «Дом.РФ» Антон Финогенов. Поэтому для моногородов так важно преодолеть зацикленность на одном производстве и связанную с этим идентичность.

Это, например, удалось Байкальску. Он был построен в 1961 году рядом с Байкальским целлюлозно-бумажным комбинатом и, по словам антрополога Михаила Алексеевского, был фактически его «спальным цехом». Когда в 2013 году БЦБК закрыли, люди остались без работы. Одни уехали, а другие переизобрели себя — и свой город. У Байкальска оказалось несколько уникальных характеристик. Он стоит на берегу Байкала — природного объекта, который сам по себе притягивает туристов, рядом расположен горнолыжный курорт «Соболиная гора». А благодаря особому микроклимату местные жители с успехом выращивают клубнику.

Источники: Минэкономразвития, Зубаревич Н. В. «Трансформация рынков труда российских моногородов»

Сегодня на сайте администрации Байкальск называют «столицей сибирского клубничного царства», на набережной стоит памятник ягоде, ежегодно проходит фестиваль «Виктория» в честь популярного сорта. Участники творческой резиденции «Дело о клубнике» в 2022 году открыли выставку «НИИ клубники и магии», разработали экскурсионный маршрут «Клубничная столица Сибири» и расписали в клубничных тонах трехэтажный дом в микрорайоне Гагарина. Однако трансформация — не всегда безболезненный процесс. В Байкальск на комбинат когда-то приезжали работать высококлассные инженеры, и превращение города в туристический центр воспринимается некоторыми жителями как потеря идентичности. «Не все готовы переквалифицироваться в экскурсоводы», — отмечается в посте паблика «Мы — байкальчане».

Иначе дело обстоит в Выксе, где культурные проекты бережно работают с индустриальным наследием. Здесь расположен Выксунский металлургический завод — ключевое предприятие Объединенной металлургической компании. В 2011 году в Выксе состоялся первый фестиваль «АртОвраг», который позже переименовали в «Выкса-фестиваль». В период фестиваля художники расписывали фасады, появились муралы и стрит-арт-парк на территории завода. Параллельно фонд «ОМК-Участие» вместе с жителями перестраивал дворы, отреставрировал усадьбу основателей завода, модернизировал Дворец культуры.

 

Первоначальная задача была прагматичной: занять молодежь моногорода, где почти не было досуга, дать подросткам возможность влиять на облик территории. За 15 лет фестиваль превратился в один из крупнейших смотров современного искусства за пределами Москвы.

Мастер-планы будущего

Школа, больница, парк — все это элементы городской среды. Но чтобы они сложились в единое пространство для жизни, нужен документ, который описывает город как целое.

Эту роль должны сыграть мастер-планы — новый инструмент в развитии моногородов. Мастер-план включает анализ текущей ситуации, видение будущего и набор проектов для достижения этого будущего. В 2021 году по распоряжению президента для 22 городов разработали такие документы. Главная особенность мастер-планов в том, что их создают на местах. Команды выезжают в города, проводят исследования, разговаривают с жителями, представляют планы, снова обсуждают и вносят изменения — и так до утверждения, поясняет Антон Финогенов из «Дом.РФ». Финогенов приводит в пример мастер-план для Тикси. «Проектом предусмотрены теплые переходы между многоэтажными домами, школами, садами, общественно-культурными объектами. Такие переходы позволяют создать единый каркас доступной общественной и коммерческой инфраструктуры. Это критически важно, так как в Арктике, в Тикси.

Большую часть года отрицательные температуры за окном и сильнейшие ветра на берегу сурового океана. Конечно, проще построить отдельный объект — и ходите пешком. Но когда ты понимаешь, насколько важны социальные связи, даже когда погода не позволяет выйти из дома, то приходишь к решениям «про людей», — рассказывает эксперт. Одновременно это решение и «про бизнес»: доступность объектов коммерции повышает шанс на ее окупаемость. Запустить финансирование мастерпланов позволит соответствующий закон — в правительстве рассчитывают, что его примут до конца 2026 года. Однако, по мнению Александра Котова из НИУ ВШЭ, есть риск, что вместо индивидуального подхода власти выберут несколько типовых решений, что снизит их эффективность.

Норильск во время полярного дня (Фото Александра Кряжева·РИА Новости)

Экономист Гыльямия Галиуллина считает, что моногорода смогут развиваться, если будут ориентироваться на требования современных инвесторов. Для этого местным властям и бизнесу нужно создавать условия для резидентов с инновационными, высокотехнологичными производствами. «Тогда и у молодых людей будет перспектива получить интересную, квалифицированную работу здесь, а не устраиваться в крупных городах курьерами», — говорит Галиуллина. А Ирина Бахтина из фонда «Вольное дело» призывает, говоря о будущем моногородов, связанных с добывающими предприятиями, учитывать срок окончания разработки месторождений. «Ресурсная база таких предприятий исчерпаема, и момент ее истощения известен. Практически каждый город примерно понимает, когда это случится, но системно к этому не готовятся. Хотя еще 80–100 лет назад приблизительные сроки были достаточно очевидны», — отмечает она.

«Мне кажется, у каждой территории есть потенциал развития. Даже в случае добывающей промышленности ресурс редко исчерпывается, — размышляет Александр Котов из НИУ ВШЭ. — Допустим, алмазы или нефть станут худшего качества, их извлечение и обработка потребуют инноваций и новых компетенций, но их проще получить там, где уже умеют работать с алмазами и нефтью. Если же говорить об обрабатывающей промышленности, то здесь необходимо гибкое обучение, ориентированное на современные технологии». Что же касается социального устройства, то обеспечить жителю отдаленного города медицинскую помощь и комфортную среду в конечном счете дешевле, чем переносить производство и строить новый город, который на каком-то этапе окажется в похожей ситуации, убежден эксперт. Моногорода прошли путь от советской идеи автономности через кризисы к поиску новой идентичности.

Александр Котов предлагает не считать их исключительным явлением и уникальным советским наследием, а рассматривать как стадию преобразования промышленного ландшафта. Государственная политика и общественный контракт могут задать вектор развития таких городов, исходя из того, что на этой территории накоплены компетенции и вложены ресурсы, а значит, уже создана ценность.