«Жизнь полна сюрпризов»: как Энтони Хопкинс начинал актерскую карьеру

«Как знать, может, однажды ты станешь знаменитым. Жизнь полна сюрпризов», — сказала мать юному Энтони Хопкинсу. А отец наставлял: «Просто делай свое дело. Держи хвост пистолетом и не ной». В своих мемуарах «Мы справились, парень», которые в июне выйдут в издательстве «Альпина Паблишер», всемирно известный актер (обладатель множества премий, в том числе двух «Оскаров» и двух «Эмми») рассказывает о непростом детстве, взрослении, личной жизни и пути к трезвости.
«Жизнь моя — одиночество. Так было всегда. Ну и ладно, невелика беда. Даже неплохое вышло путешествие, если разобраться, — потому что я не жертва. Я нашел применение этим черепкам — одиночеству, отчужденности, тревоге, как их ни назови. И теперь я им благодарен. Эти занозы и внутренние шпоры не давали мне остановиться — и в конце концов привели туда, где я сейчас», — признается в введении к своей автобиографии 88-летний Хопкинс. Чувство вечной неприкаянности он называет «неизгладимой меткой, впечатанной в нутро».
Forbes Young публикует отрывок из мемуаров сэра Энтони Хопкинса «Мы справились, парень» о том, как в 17 лет он поступил в Королевский валлийский колледж музыки и драмы.
Мать вырезала квадратик из газеты Western Mail и протянула мне:
— Почему бы тебе не попробовать?
Это было объявление о прослушивании на получение стипендии Принса Литтлера в Королевском валлийском колледже музыки и драмы в Кардиффе.
Я отправил заявку. Через неделю меня вызвали на прослушивание — в Кардиффский замок. Я ждал в главном холле. Минут через 10 меня провели в студию B, где я познакомился с мистером Реймондом Эдвардсом, директором колледжа. Ради «стипендии Принса Литтлера в размере £40 в год» я из кожи вон лез, заучивая монолог Отелло перед убийством Дездемоны: «Так надо, о моя душа, так надо...» У меня не было ни малейшей актерской техники — только хороший голос и драматическое чутье.
Когда я закончил, мистер Эдвардс улыбнулся и предложил мне присесть.
— Да. Очень хорошо. Очень хорошо. Вы любите Шекспира?
— Да, но я мало что в нем понимаю. Могу прочитать «Быть или не быть: вот в чем вопрос».
— Хорошо, очень хорошо. Что ж, благодарю вас, Энтони. Мы вскоре дадим вам знать.
Он, похоже, был впечатлен. Через две недели мне пришло уведомление о том, что я вошел в шорт-лист из трех кандидатов и приглашен на собеседование с руководством колледжа, которое состоится 30 июля в 11:00 в ратуше Кардиффа.
Я решил, что «шорт-лист» — короткий список — это что‐то про мой рост.
— Нет, балда, — сказал отец. — Дело не в росте. Это значит, что из всех желающих отобрали только троих, и ты в их числе.
В тот вечер я пошел в кинотеатр Regent на «20 000 лье под водой» с Кирком Дугласом, Джеймсом Мейсоном и Петером Лорре. Сидя в темном маленьком зале, я впервые за 17 лет почувствовал надежду на какое‐то будущее.
Дела в пекарне шли в гору. Мать стала для отца настоящей спасительницей. Ее решимость наладить бизнес в конце концов взяла верх над отцовской осторожностью. Когда дело доходило до риска, он превращался в сплошной комок нервов, но мать с этим не церемонилась.
«Ты собственной тени боишься, — говорила она. — Хватит цепляться за прошлое. Надо жить дальше».
Когда мать объявила, что в пекарню проведут телефон, отец возмутился: «Не надо пороть горячку!»
Неделю спустя телефон был установлен: номер Порт-Толбот 105.
Затем она велела купить новую машину.
— Избавься от этой старой развалюхи. Она же постоянно ломается.
Отец купил новый Rover. Номерной знак EU 6600. На этом новеньком символе статуса он и отвез меня в административный центр Кардиффа, к ратуше, на то самое собеседование. Запах полированной кожи сидений и сверкающая новизна машины укрепляли мои надежды. Ратуша выглядела внушительно. Колонны, статуи. Отец зашел внутрь вместе со мной, чтобы убедиться, что я не заблужусь в этом необъятном здании.
В небольшой приемной перед кабинетом, где проходило собеседование, я увидел двух молодых девушек — Энн Холмс и Сандру Шеффилд. Они были кандидатками из шорт-листа, и обе оказались весьма дружелюбными. Кто‐то вышел из святая святых. Пришло время моей экзекуции. Отец пожелал мне удачи.
За большим столом сидели трое — доктор Хайнс, попечитель колледжа; Реймонд Эдвардс, директор, и олдермен Ллевеллин Хейкок — и буравили меня взглядами.
Они стали расспрашивать меня об учебе. Хорошо ли я успевал в школе?
«Ну началось, — подумал я. — Сюда меня ни за что не возьмут. Это конец. С моим школьным аттестатом — спасибо, до свидания».
Я ушел от ответа. Доктор Хайнс был пожилым человеком и казался вполне приветливым. Реймонд Эдвардс без остановки что‐то строчил в маленьком блокноте. Олдермен выглядел грузным и мрачным.
Через пять минут доктор Хайнс поблагодарил меня и попросил подождать за дверью.
10 минут спустя в приемную вышел Реймонд Эдвардс, а за ним доктор и олдермен Нависшие Брови. Директор провозгласил:
— Наше решение: стипендию получит юноша.
Мне же послышалось «решение о стипендии получите позже».
Отец толкнул меня локтем.
— Поздравляю.
— С чем?
— Сказали же: юноша. Это же ты.
— А‐а... А я‐то подумал, он сказал «позже». Что они пришлют письмо.
— Ну ты и дубина.
Все засмеялись; даже олдермен улыбнулся.
Родители гордились мной. Когда мы вернулись в пекарню, все ликовали.
В субботу, 1 октября, отец принес домой вечерний выпуск газеты The Post.
— Эй, посмотри‐ка. Твое имя в газете. Ты у нас теперь знаменитость, — сказал он, указывая на первую полосу. — Ну надо же.
Там была напечатана короткая заметка: «Энтони Хопкинсу, сыну Ричарда Хопкинса, пекаря из Тайбаха, Порт-Толбот, присуждена стипендия Принса Литтлера в Королевском валлийском колледже музыки и драмы».
— Замечательно! — проворковала мать. — Поздравляю.
— Да. Спасибо, — ответил я, стараясь не показывать воодушевления. Мне вспомнилось тютчевское Silentium! — то самое стихотворение, где поэт призывает таить свои мечты и чувства в глубине души.
— Ну, теперь Голливуд, — снова пошутил отец.
Было видно, что он доволен. Вдруг мать указала на другую заметку на той же странице:
— Ой, вы только посмотрите. Какая трагедия. «Актер Джеймс Дин, 24 года, погиб в автомобильной аварии в Северной Калифорнии».
***
Чтобы отпраздновать получение стипендии, отец умудрился достать два билета на постановку «Юлия Цезаря» гастролирующей труппы театра Old Vic в Имперском театре в Суонси. Брута играл Пол Роджерс, Марка Антония — Джон Невилл. Роль Порции исполняла Венди Хиллер. Это был отличный спектакль. Когда Джон Невилл начал читать свой монолог над телом убитого Цезаря, отец ткнул меня локтем — это была та самая речь, которую я знал наизусть:
Великий Цезарь! Ты лежишь во прахе?
Спектакль кончился, и мы пошли к служебному входу за автографами. У меня с собой была та самая записная книжка — подарок деда. Джон Невилл расписался, Пол Роджерс тоже.
Отец сказал им, что мы в восторге от спектакля, и добавил:
— Мой мальчик будет актером.
Джон Невилл удивился:
— О, правда? Замечательно.
Пол Роджерс и Венди Хиллер вежливо поблагодарили:
— Спасибо. Очень рады, что спектакль вам понравился.
Актриса, игравшая Кальпурнию, выскочила из служебного входа. Отец протянул ей мой блокнот и вежливо попросил расписаться «для сына».
Она отмахнулась от него как от мухи. Мелочь, казалось бы, но этот момент врезался мне в память. Вид у отца был слегка уязвленный.
— А, извините…
Уже в машине, на обратном пути, он буркнул:
— Возомнила себя пупом земли, черт подери. Ну да ладно!
Осенью того же года я поселился в служебных комнатах Кардиффского замка. Обязанности экономки и завхоза там исполняла супружеская пара — мистер и миссис Донн. Им разрешалось сдавать две просторные комнаты шести студентам за 30 шиллингов в неделю.
***
В Королевском валлийском колледже музыки и драмы я проучился два года и, наверное, был слишком молод, чтобы все это переварить. Недисциплинированный, неуклюжий, злой. Кроме меня, на курсе было еще двое парней: Рон Эдвардс и Чарльз Брайс — оба местные, кардиффские. Историю театра вела Джун Гриффитс. Руди Шелли, австриец, преподававший сценическое движение, заявил, что я держу спину как верблюд. Он был прав.
Но я все же умудрился кое-как одолеть двухлетний курс. Итоговые характеристики от тех немногих преподавателей, что у нас были, звучали сдержанно-обнадеживающе. Их вердикт гласил: потенциал есть, но нужно работать над техникой. Техника. Техника. Техника. Я пытался понять, но никак не мог взять в толк, что же это вообще такое. Главным кумиром для большинства актеров тогда был покойный Джеймс Дин. Все хотели быть похожими на него.
В 1957 году колледж поставил два спектакля. В «Кровавой свадьбе» Федерико Гарсиа Лорки мне, к моему огромному удивлению, отдали главную роль — Леонардо. Второй постановкой стала пьеса Торнтона Уайлдера «На волосок от гибели», и тут меня ждал еще один сюрприз: я получил роль Генри Антробуса, сына семейства Антробус. Эта пьеса, удостоенная Пулитцеровской премии в 1943 году, исследует человеческую природу, а точнее — парадокс: как люди, наделенные благословенным даром создавать великое искусство и технологии, при этом наделены катастрофической способностью все это уничтожать. Генри воплощал ту самую разрушительную силу.
С этим спектаклем мы гастролировали по Северному Уэльсу, а затем — в театре Ванбру при RADA — Королевской академии драматического искусства в Лондоне. Постановка имела успех. Несколько лондонских критиков написали хвалебные рецензии. Газета The Daily Telegraph посвятила хвалебную статью лично мне. Родители приехали на спектакль. Отец остался доволен, но счел своим долгом в очередной раз предупредить: актерством денег не заработать.
