К сожалению, сайт не работает без включенного JavaScript. Пожалуйста, включите JavaScript в настройках вашего браузера.

«И умные, и добрые, и очень точные»: какие книги читали молодые писатели в школе

Фото MoMo Productions / Getty Images
Фото MoMo Productions / Getty Images
«Школьная программа всегда была странным зверем: половину книг из нее я читал запоем, на половине страдал и мучился», — делится писатель Денис Лукьянов. А писательница Ольга Птицева говорит, что в школьные годы была околдована прозой Николая Гоголя. Forbes Young рассказывает, какие книги любили и ненавидели современные авторы, когда учились в школе

Этим летом российские школьники (до 17 лет) стали больше читать: интерес к книгам с начала июня вырос в целом на 20%, а к произведениям из школьной программы — на 12%. При этом «Война и мир» Льва Толстого, «Преступление и наказание» Федора Достоевского, «Капитанская дочка» и «Евгений Онегин» Александра Пушкина, «Мертвые души» Николая Гоголя вошли в пятерку самых популярных книг из школьной программы по количеству проданных экземпляров произведений на платформе «Литрес». 

Forbes Young решил узнать у молодых авторов, какие книги они любили в школьные годы и что перечитывают до сих пор.

Telegram-канал Forbes Young
Просто о сложной картине мира
Подписаться
Ольга Птицева
Фото предоставлено Ольгой Птицевой

Ольга Птицева

писательница, поэтесса и преподавательница Creative Writing School

«В школьные годы я была просто околдована прозой Гоголя. Мне кажется, он сделал то, что до него не делал никто: взял реальный город — с его туманами, чиновниками, запахом сырости и тоской — и показал, что под слоем привычного прячется абсолютно непознанное, мрачное, опасное и многогранное — сила, которая искажает реальность, меняет человека, пугает и влечет. Собственно, это то, что делают сейчас авторы городской мистики, я в том числе.

В «Петербургских повестях» город становится отдельным персонажем, эдаким существом с тайными силами. В нем нос уходит от хозяина и разгуливает в мундире статского советника. Портрет губит талант молодого художника. Шинель превращает тихого Акакия Акакиевича сначала в одержимого, потом в призрака. Гоголь не объясняет механику этих превращений, но они буквально проникают под кожу читателя, становятся частью его взгляда на мир. А в фольклорных повестях — «Вий», «Страшная месть», «Майская ночь, или Утопленница», например, — совсем другая природа ужаса: она более исконная, нутряная и духмяная. Но принцип тот же: потусторонний мир не где-то там, он прямо здесь, он просачивается в мир живых через зеркала, воду, сон и страх.

Главное, чему Гоголь учит меня как автора: мистическое работает только тогда, когда вокруг него стоит очень плотная реальность. Чем убедительнее чиновники, запахи, детали быта, тем страшнее дыра, которая в этом быту открывается. Мистика в этих текстах существует в зазоре между бытовым и невозможным — это поразило меня-школьницу, да и поражает до сих пор».

Денис Лукьянов
Фото предоставлено Денисом Лукьяновым

Денис Лукьянов

писатель, журналист, книжный обозреватель, автор романов «Век серебра и стали», «Было у него два сына» и других книг

«Школьная программа всегда была странным зверем: половину книг из нее я читал запоем, на половине страдал и мучился. Расскажу, конечно, о тех книгах, которые приносили удовольствие, — как иначе!

Моим любимым автором еще в седьмом классе стал Гоголь — и остается им до сих пор, просто теперь читаю я его намного глубже. Через «Мертвые души» я продирался с трудом, но получал такое огромное удовольствие (особенно от диалогов), что не мог оторваться. У меня еще была очень красивая, в меру мистическая обложка советского издания. С таким же удовольствием я проглотил «Гамлета» и «Ромео и Джульетту» — к сожалению, на уроках мы до них так и не дошли, но в Шекспира я влюбился и тут же полез читать «Двенадцатую ночь», уже вне программы.

И два больших романа, которыми я наслаждался чуть ли не до экстаза: «Мастер и Маргарита» Булгакова, что неудивительно после Гоголя, и «Два капитана» Каверина. Помню, читал их летом, на даче, днями напролет: настолько они меня захватили, настолько ярко вспыхивали в воображении все сцены. Ну а в старших классах я немного хитрил и делал себе собственную школьную программу, читая на уроке физики романы Виктора Пелевина. Но это уже совсем другая история…»

Ольга Власенко
Фото предоставлено Ольгой Власенко

Ольга Власенко

писательница, фанфикшен-энтузиастка, выпускница Московской школы новой литературы 

«В школе у меня были неоднозначные отношения с уроками литературы: в подростковом возрасте мне больше хотелось читать зарубежку, но до нее или не доходило, или мы как физмат-класс тонули в физике и до литературы не добирались. Так что у меня вышел не топ школьной программы, а сборная солянка подростковых впечатлений. 

Постфактум, после окончания школы я поняла, что меня зацепил Иван Тургенев, особенно «Бежин луг», — несколько раз я его перечитывала и смаковала описания природы. Также, как любая школьница-поэтесса, я была заворожена Мариной Цветаевой, перечитала ее всю и даже участвовала в конкурсе декламирования стихов, но выбрала какой-то уж больно неконвенциональный стих и никуда дальше не прошла. В школе же я узнала про Рэя Брэдбери, прочитала «451 градус по Фаренгейту», осталась под впечатлением — и потом до окончания учебы использовала эту книгу как аргумент во всех сочинениях, где надо было рассуждать о запретах, чтении, свободе слова. 

Ну и роман, которого в нашей школьной программе точно не было, но который на меня тогда повлиял, — «Отверженные» Виктора Гюго. Я честно скажу, что взялась за него после просмотра фильма-мюзикла 2012 года, но благодаря ему во многом сформировалась как личность, как человек и как гражданка с самосознанием. Я прочитала роман в 15 лет, читала долго, местами мучительно, но именно «Отверженные» стали тем «спусковым крючком», благодаря которому я начала интересоваться историей и в целом гуманитарными науками. Это оказалось для меня поворотным моментом в жизни».

Ислам Ханипаев
Фото предоставлено Исламом Ханипаевым

Ислам Ханипаев

режиссер, сценарист и писатель, лауреат премии «Лицей», победитель издательской программы «Таврида» и читательского голосования «Ясной Поляны» (2022), а также финалист премий «НОС» (2021) и «Национальный бестселлер»

«Я рос не в самой книжной обстановке. Книги дома были — полки с разной советской классикой, но не было личных примеров, книжной атмосферы. Ни в школе, ни в семье. Поэтому и «чтение по любви», и школьная программа прошли мимо меня. Но с самого детства я смотрел на те книги и чувствовал, что в них скрыты какие-то истории. И гадать о содержании страниц было уже само по себе увлекательно. Я помню только об одной художественной книге, которую прочитал в детстве, и об учебнике, но функцию они выполняли одну — расширяли воображение, вдохновляли меня.

Художественная — «Незнайка на Луне». Я прочитал ее, когда мне было, наверное, лет девять. Это была старая толстая книга, вместившая пять разных историй, последняя из которых и был Незнайка. Не помню содержания, но помню, как расстроился, когда дочитал и осознал, что этот мир вдруг взял и схлопнулся. Конечно, я сел писать свое продолжение в школьной тетрадке.

Вторая книга была, как бы сейчас сказали, в жанре нон-фикшен — «Мифы и легенды Древней Греции». Прочтение этой книги не было целью, как с Незнайкой. Мифы я любил как процесс, как вселенную. Они были короткими, остросюжетными, и, видя все эти переплетения имен и мест, я просто влюбился в сам лор. Сидя с одноклассниками на уроке, я чувствовал, что знаю то, чего не знают остальные. Эту любовь к Древней Греции, оставленную в детстве, я совсем недавно возродил».

Антон Секисов
Фото предоставлено Антоном Секисовым

Антон Секисов

автор книг «Комната Вагинова», «Курорт», «Кровь и почва», «Реконструкция», «Бог тревоги», номинант премий «Дебют» (2015) и «Национальный бестселлер» (2021)

«В школе для меня самым родным писателем был Чехов. Прежде всего из-за имени. Так вышло, что в моей школе имя Антон считалось чрезвычайно редким, почти экзотическим. Было ощущение, что в мире есть только два Антона — Чехов и я, потому что всякий раз, когда учительница литературы упоминала писателя, все смотрели на меня с недоумением либо иронией. А еще бабушка читала мне вслух юмористические рассказы Чехова, например «Письмо к ученому соседу», и мне было так смешно, что один раз я буквально упал со стула от смеха. 

Когда в старших классах я прочитал «Человека в футляре», «Палату номер 6» и остальное, что полагается читать по школьной программе, я был окончательно покорен. Впрочем, думаю, я уже заранее их обожал, и варианта не полюбить эти тексты не было. Всегда хотелось равняться на Чехова во всем — в жизни и в литературе, и до сих пор думаю, что это действительно самый лучший пример для подражания. 

К текстам же Чехова с годами появилась какая-то настороженность: уж слишком они правильные, совершенные. В литературе все-таки должна быть какая-то неправильность, а проза Чехова кажется нечеловечески безупречной».

Татьяна Дыбовская
Фото предоставлено Татьяной Дыбовской

Татьяна Дыбовская

выпускница философского факультета МГУ имени М. В. Ломоносова, дебютировала в литературе в 2025 году романом «Копия неверна»

«У меня были гениальные учителя литературы, поэтому школьная программа не была столь мучительной, как принято считать. Первой моей любовью были и остаются пушкинские «Маленькие трагедии»: оба монолога Сальери, которому я страшно сочувствовала, и куски из «Каменного гостя» я довольно уверенно воспроизвожу по памяти до сих пор.

К десятому классу у меня выработалась стойкая неприязнь к Тургеневу — не столько даже из-за «Му-Му», сколько из-за описаний природы из «Записок охотника». Вот уж точно издевательство над несчастными городскими детьми, не отличающими зарянки от горихвостки. В общем, Тургенев мысленно находился у меня где-то в категории «по доброй воле не прочла бы». И тут — бах! — «Накануне». Вот это было потрясение. Дворянская девушка влюбляется в нищего, смертельно больного иностранца, который собирается на войну. Сама признается, сама отдается, сама сдается родителям, едет с ним, по дороге его хоронит и вместо того, чтобы вернуться домой, идет на войну за свободу его страны. Решение круче, чем у декабристок: те хотя бы ехали в ссылку вместе с мужьями, а она отправилась на войну вместо мужа. За него. 

А потом еще и «Отцы и дети»! Меня поразило в них, что, хотя герои все время говорят друг другу «Я вас не понимаю», им все друг про друга предельно ясно. Павел Петрович мельком видит Фенечку и сразу считывает, кто она. Базаров ставит Одинцовой точнейший диагноз: «Вам хочется полюбить, а полюбить вы не можете». Все все понимают, а принять не хотят. Пушкина и Тургенева я со школы люблю безоглядно. Они оба и умные, и добрые, и очень точные».

Валентина Филиппенко
Фото предоставлено Валентиной Филиппенко

Валентина Филиппенко

экс-журналист и детский писатель, автор книг «Папа ищет работу», «Коля ничего не боится» и других, преподаватель на курсах по сторителлингу и писательским практикам

«В детстве, кроме читающих родителей и обширного советского книжного наследия дома, вселенная щедро одарила меня классной районной библиотекой. Там за любовь к чтению отвечала лучший друг детей, библиотекарь, если я верно помню имя, Наталья Владимировна. Она в числе книжек из школьного списка выдавала мне и выходящие за рамки, наполняющие сердце искрами книжки. Так, «Маленького принца» Антуана де Сент-Экзюпери она буквально подсунула мне в рюкзак в первом классе, потом посоветовала «Алые паруса» Александра Грина и «Бесконечную историю» Михаэля Энде. 

Еще я помню, как в школе специально «заболела» (первый и единственный раз нагрев градусник на батарее), чтобы прочитать три тома «Незнайки» Николая Носова. И, конечно, куда без «Гарри Поттера»… К слову, недавно вышла книга моего любимого книжного обозревателя и писателя Леры Мартьяновой «Чему я могу научиться у Экзюпери». Эх, мне бы ее в семь лет!..»

«Я учился в уже далекие 1960-е годы. Тогда школа была исполнена любви к классике. Нас просили читать классические работы — и Толстого, и Пушкина, и Лермонтова. Все это была школьная классика. В те же годы мы должны были слушать — долгое время — стихи Пушкина и другие сложные произведения. Многие не выдерживали и спали на уроках, — делится психолог, академик РАО, заведующий кафедрой психологии личности МГУ, научный руководитель Московского института психоанализа Александр Асмолов. — В те годы, когда нам это читали, мы были полны не только интереса, но и нормального протеста. Ибо тогда, как ни парадоксально, мы были в возрасте «бури и натиска». Он даже написал об этом стихотворение «Чернышевский», которое посвятил девятиклассникам, изучающим творчество классика.

Весь класс заснул,

              как бы в полночной неге.

Тебя так слушают

                         великий демократ,

И ураган твоих могучих мыслей

Застыл в зевках

                         моих родных ребят.

Спит Вера Пална…

                         третий сон, четвертый.

Ребята спят

                         уже какой урок.

Учитель «сонную» свободу поясняет,

А гвоздь Рахметова

                         буравит потолок.