К сожалению, сайт не работает без включенного JavaScript. Пожалуйста, включите JavaScript в настройках вашего браузера.

«Вернуться можно по-разному»: что происходит, когда герой изменился, а мир нет

Фото Flashpop / Getty Images
Фото Flashpop / Getty Images
«Фильмы почти всегда показывают человека в движении, меняющегося человека и, самое главное, человека, способного измениться», — пишет кинообозреватель, педагог, продюсер и сценарист Кирилл Сафронов. В своей книге «Кино про нас. Как фильмы помогают меняться» он рассказывает, как через драматургию кинематографа можно понять себя. Forbes Young публикует отрывок

Книга «Кино про нас. Как фильмы помогают меняться» (в ноябре вышла в издательстве «Альпина нон-фикшн») — это исследование драматургии как языка изменений. Автор книги, кинообозреватель, педагог, продюсер и сценарист документальных фильмов Кирилл Сафронов показывает, как герои слышат зов, боятся, встречают наставника, проходят испытания и возвращаются домой другими. Все это — с опорой на практическое пособие «Путешествие писателя. Мифологические структуры в литературе и кино» Кристофера Воглера, стихотворение «Пророк» Александра Пушкина, а также философию, психологию и более чем сотню фильмов разных эпох.

«Кино — это не всегда способ отвлечься. Настоящий, выстраданный, авторский фильм — еще и потенциальный разговор. Чтобы создать свою картину, режиссер потратил кучу сил, нервов и времени, часто <...> рискнул деньгами, здоровьем и репутацией. Он выбрал сценарий, команду, музыку, ритм, даже шрифт на титрах. Может быть, он что-то нам говорит? Готовы ли мы услышать? И вступить в диалог?», — пишет Сафронов в прологе. Кино, по его словам, — это движение пленки, развитие сюжета, изменение героя: путешествие из состояния А в Я. «А вот к жизни, — подчеркивает кинообозреватель, — мы привыкли относиться как к чему-то статичному. Родился. Учился. Женился. Работал. Умер». Но в турбулентные времена, считает Сафронов, человеку приходится искать себя заново, пересобирать с нуля. «Вот для этого нам и нужно кино. Фильмы почти всегда показывают человека в движении, меняющегося человека и, самое главное, человека, способного измениться. В начале герой живет и действует одним способом, находится в одном состоянии, а в конце — после всего, что он героически прошел, — в другом. Часто — в противоположном: хоббит, мечтавший о спокойной и сытой жизни, становится тем, кто ради других готов пожертвовать собой; а одинокий мальчик, который не понимал, кто он такой и зачем он здесь, — ближе к титрам не боится сразиться с тем, чье имя в его мире вообще нельзя называть», — рассказывает он.

Forbes Young публикует отрывок из главы «Сколько можно?»: прошлое не отпускает» из книги Кирилла Сафронова «Кино про нас. Как фильмы помогают меняться».

Обложка книги Кирилла Сафронова «Кино про нас. Как фильмы помогают меняться»

Герой изменился, но старый мир никуда не делся: теперь новый способ действия должен выдержать испытания обычной жизнью.

«Пройдя главное испытание, герой извлек необходимый урок, получил награду и отпраздновал свою победу. Теперь он должен решить, остаться ли ему в особенном мире или же предпринять путешествие в мир обыденный. Несмотря на то, что край чудес и приключений не лишен привлекательности, лишь очень немногие из героев выбирают его. Большинство же предпочитает вернуться домой, туда, откуда все начиналось, либо отправиться в новое место, которому суждено стать конечной точкой маршрута».
Кристофер Воглер, «Путешествие писателя: Мифологические структуры в литературе и кино»

Если вы когда-нибудь мыли посуду, то наверняка знакомы с так называемым законом подлости. Последняя тарелка поставлена на полку, раковина блестит — победа! Вы так долго к этому шли, так извилист был чертов путь, но теперь наконец-то руки чисты, чайник кипит, шоколадка уже надломлена — сегодня вы точно заслужили сладенького. Но! Вдруг. О нет... Откуда на подоконнике возникла эта сковородка с прилипшими к ней намертво остатками, скажем, жира после котлет — неужели, кстати, вы и правда их жарили целых три дня назад? Как она там оказалась?!

 

Что в этой ситуации самое страшное? Вы-то уже посуду помыли. Действие в прошедшем времени: по-мы-ли. А сковородка этого не знает. Вот она как специально. Ладно, если через полчаса придут гости — наверное, на последний подвиг щепотка воли еще найдется. А если нет? Если в этот раз вы мыли посуду для красоты, из тяги к прекрасному, посылая таким образом поклон вечности? Неужели же вечность не подождет до завтра? Это — десятый этап путешествия героя: «дорога назад».

«Обходя моря и земли»

Дорогу назад Пушкин не описывает. Мы не видим, как Пророк покидает пустыню, куда приходит и кто встречается ему на пути. Но направление задано: из одиночества — к людям, из пустыни — в обитаемый мир, через моря и земли:

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли…»

Чтобы представить трудность такого возвращения, можно обратиться к другому сюжету — например, к мифу о пещере из «Государства» Платона. Люди там сидят в темноте так, что видят только стену пещеры. За их спинами проносят предметы, которые отбрасывают тени от огня, расположенного где-то вдалеке. Заключенные принимают эти тени за реальность — ничего другого в своей жизни они не видели.

Один из них чудесным образом высвобождается и отправляется в другой, настоящий, мир. Глаза его на время слепнут от солнца, движется он неуверенно, но в конце концов распознает, что происходит на самом деле. Что тени не настоящие, что они — проекции от предметов. Прозревший спешит поделиться этой новостью с соплеменниками, бежит к ним. Но его-то глаза привыкли к свету, а внизу темень. Он спотыкается, нервничает, сбивчиво рассказывает о том, что увидел: тени — это не настоящий мир! Но сопещерники его благодарить не торопятся — ты, верно, просто ослеп и теперь мешаешь нормальным людям смотреть на стену.

 

Можно предположить, что и пушкинского Пророка, который будет стараться своим глаголом жечь сердца людей, эти самые люди станут обходить стороной. А можно так и не предполагать — люди у нас теперь сознательные. Поэтому, встретив настоящего, содержательного человека, прошедшего страшную переделку для того, чтобы выполнить свое предназначение, они с радостью его выслушают. И ключи от дачи в Переделкине ему в знак благодарности принесут на тарелочке. Ведь так?

Вернуться можно по-разному

«Амадей» (Amadeus, реж. Милош Форман, 1984) — придворный композитор Антонио Сальери привык верить, что труд, благочестие и служение искусству должны быть вознаграждены, но появление легкомысленного Моцарта с даром, о котором Сальери мог только молиться, разрушает его представление о справедливом устройстве мира. Теперь ему нужно решить, сможет ли он признать чужую гениальность — или зависть к Моцарту перерастет в войну с Богом, выбравшим не его.

Горькая «награда» Сальери после встречи с Моцартом — страшное знание: Бог говорит не через трудолюбивого, благочестивого и достойного Сальери, а через нелепого, хохочащего, невыносимого Моцарта. Констанца приносит Сальери рукописи мужа. Сальери листает партитуры и видит: там почти нет исправлений. Музыка будто сразу явилась готовой. Он слышит в этих листах не «талант», а голос Бога — и понимает, что этот голос звучит не через него. Это могло бы стать новой оптикой: мир не обязан выдавать дар за хорошее поведение. Но Сальери правды не выдерживает. Он возвращается к старой обиде: вместо метанойи — война с Богом и Его избранником.

«Пианист» (The Pianist, реж. Роман Полански, 2002) — известный варшавский пианист Владислав Шпильман привык жить музыкой, но нацистская оккупация закрывает для него профессию, а его семью загоняет в гетто. Теперь ему нужно понять, как выжить в мире, где тебя не считают за человека. И можно ли при этом сохранить способность играть.

 

Шпильман прячется на чердаке полуразрушенного дома. Внизу он находит банку консервированных огурцов, но ему нечем ее открыть. Пока он возится с банкой, его обнаруживает немецкий офицер. Узнав, что перед ним пианист, тот ведет Шпильмана к чудом уцелевшему роялю и приказывает сыграть. Шпильман исполняет Первую балладу Шопена. Офицер пианиста не выдает, приносит ему еду, а перед отступлением оставляет свою шинель. Когда Варшаву освобождают, Шпильман выходит из укрытия навстречу людям. Но на нем немецкая военная шинель — та самая, которая спасала его от холода. Польские солдаты принимают его за немца и открывают огонь. Ему снова приходится доказывать, кто он такой. Вот такая дорога назад: герой возвращается к своим, но несет на себе следы мира, из которого он вышел.

«Кролик Джоджо» (Jojo Rabbit, реж. Тайка Вайтити, 2019) — одинокий десятилетний Джоджо так хочет стать настоящим нацистом, что ходит в Юнгфольк, советуется с воображаемым Гитлером и стыдится собственной мягкости, но однажды находит в доме еврейскую девочку Эльзу, которую прячет его мать. Теперь ему нужно решить, сдаст ли он ее как врага рейха — или впервые поверит живому человеку больше, чем лозунгам.

Джоджо растет внутри нацистской мифологии: ненависть, враги, великая Германия. Даже когда он замечает в Эльзе человека, его инфантильность не исчезает, прошлое не отпускает. Война уже проиграна, город взят союзниками, а Джоджо говорит Эльзе, что Германия победила и выходить ей никак нельзя. Он делает это не из веры в нацизм, а из страха остаться в одиночестве. Но действует по-старому — снова пытается через ложь запереть другого человека внутри придуманной им картины мира.