«Вернуться можно по-разному»: что происходит, когда герой изменился, а мир нет

Книга «Кино про нас. Как фильмы помогают меняться» (в ноябре вышла в издательстве «Альпина нон-фикшн») — это исследование драматургии как языка изменений. Автор книги, кинообозреватель, педагог, продюсер и сценарист документальных фильмов Кирилл Сафронов показывает, как герои слышат зов, боятся, встречают наставника, проходят испытания и возвращаются домой другими. Все это — с опорой на практическое пособие «Путешествие писателя. Мифологические структуры в литературе и кино» Кристофера Воглера, стихотворение «Пророк» Александра Пушкина, а также философию, психологию и более чем сотню фильмов разных эпох.
«Кино — это не всегда способ отвлечься. Настоящий, выстраданный, авторский фильм — еще и потенциальный разговор. Чтобы создать свою картину, режиссер потратил кучу сил, нервов и времени, часто <...> рискнул деньгами, здоровьем и репутацией. Он выбрал сценарий, команду, музыку, ритм, даже шрифт на титрах. Может быть, он что-то нам говорит? Готовы ли мы услышать? И вступить в диалог?», — пишет Сафронов в прологе. Кино, по его словам, — это движение пленки, развитие сюжета, изменение героя: путешествие из состояния А в Я. «А вот к жизни, — подчеркивает кинообозреватель, — мы привыкли относиться как к чему-то статичному. Родился. Учился. Женился. Работал. Умер». Но в турбулентные времена, считает Сафронов, человеку приходится искать себя заново, пересобирать с нуля. «Вот для этого нам и нужно кино. Фильмы почти всегда показывают человека в движении, меняющегося человека и, самое главное, человека, способного измениться. В начале герой живет и действует одним способом, находится в одном состоянии, а в конце — после всего, что он героически прошел, — в другом. Часто — в противоположном: хоббит, мечтавший о спокойной и сытой жизни, становится тем, кто ради других готов пожертвовать собой; а одинокий мальчик, который не понимал, кто он такой и зачем он здесь, — ближе к титрам не боится сразиться с тем, чье имя в его мире вообще нельзя называть», — рассказывает он.
Forbes Young публикует отрывок из главы «Сколько можно?»: прошлое не отпускает» из книги Кирилла Сафронова «Кино про нас. Как фильмы помогают меняться».
Герой изменился, но старый мир никуда не делся: теперь новый способ действия должен выдержать испытания обычной жизнью.
«Пройдя главное испытание, герой извлек необходимый урок, получил награду и отпраздновал свою победу. Теперь он должен решить, остаться ли ему в особенном мире или же предпринять путешествие в мир обыденный. Несмотря на то, что край чудес и приключений не лишен привлекательности, лишь очень немногие из героев выбирают его. Большинство же предпочитает вернуться домой, туда, откуда все начиналось, либо отправиться в новое место, которому суждено стать конечной точкой маршрута».
Если вы когда-нибудь мыли посуду, то наверняка знакомы с так называемым законом подлости. Последняя тарелка поставлена на полку, раковина блестит — победа! Вы так долго к этому шли, так извилист был чертов путь, но теперь наконец-то руки чисты, чайник кипит, шоколадка уже надломлена — сегодня вы точно заслужили сладенького. Но! Вдруг. О нет... Откуда на подоконнике возникла эта сковородка с прилипшими к ней намертво остатками, скажем, жира после котлет — неужели, кстати, вы и правда их жарили целых три дня назад? Как она там оказалась?!
Что в этой ситуации самое страшное? Вы-то уже посуду помыли. Действие в прошедшем времени: по-мы-ли. А сковородка этого не знает. Вот она как специально. Ладно, если через полчаса придут гости — наверное, на последний подвиг щепотка воли еще найдется. А если нет? Если в этот раз вы мыли посуду для красоты, из тяги к прекрасному, посылая таким образом поклон вечности? Неужели же вечность не подождет до завтра? Это — десятый этап путешествия героя: «дорога назад».
«Обходя моря и земли»
Дорогу назад Пушкин не описывает. Мы не видим, как Пророк покидает пустыню, куда приходит и кто встречается ему на пути. Но направление задано: из одиночества — к людям, из пустыни — в обитаемый мир, через моря и земли:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли…»
Чтобы представить трудность такого возвращения, можно обратиться к другому сюжету — например, к мифу о пещере из «Государства» Платона. Люди там сидят в темноте так, что видят только стену пещеры. За их спинами проносят предметы, которые отбрасывают тени от огня, расположенного где-то вдалеке. Заключенные принимают эти тени за реальность — ничего другого в своей жизни они не видели.
Один из них чудесным образом высвобождается и отправляется в другой, настоящий, мир. Глаза его на время слепнут от солнца, движется он неуверенно, но в конце концов распознает, что происходит на самом деле. Что тени не настоящие, что они — проекции от предметов. Прозревший спешит поделиться этой новостью с соплеменниками, бежит к ним. Но его-то глаза привыкли к свету, а внизу темень. Он спотыкается, нервничает, сбивчиво рассказывает о том, что увидел: тени — это не настоящий мир! Но сопещерники его благодарить не торопятся — ты, верно, просто ослеп и теперь мешаешь нормальным людям смотреть на стену.
Можно предположить, что и пушкинского Пророка, который будет стараться своим глаголом жечь сердца людей, эти самые люди станут обходить стороной. А можно так и не предполагать — люди у нас теперь сознательные. Поэтому, встретив настоящего, содержательного человека, прошедшего страшную переделку для того, чтобы выполнить свое предназначение, они с радостью его выслушают. И ключи от дачи в Переделкине ему в знак благодарности принесут на тарелочке. Ведь так?
Вернуться можно по-разному
«Амадей» (Amadeus, реж. Милош Форман, 1984) — придворный композитор Антонио Сальери привык верить, что труд, благочестие и служение искусству должны быть вознаграждены, но появление легкомысленного Моцарта с даром, о котором Сальери мог только молиться, разрушает его представление о справедливом устройстве мира. Теперь ему нужно решить, сможет ли он признать чужую гениальность — или зависть к Моцарту перерастет в войну с Богом, выбравшим не его.
Горькая «награда» Сальери после встречи с Моцартом — страшное знание: Бог говорит не через трудолюбивого, благочестивого и достойного Сальери, а через нелепого, хохочащего, невыносимого Моцарта. Констанца приносит Сальери рукописи мужа. Сальери листает партитуры и видит: там почти нет исправлений. Музыка будто сразу явилась готовой. Он слышит в этих листах не «талант», а голос Бога — и понимает, что этот голос звучит не через него. Это могло бы стать новой оптикой: мир не обязан выдавать дар за хорошее поведение. Но Сальери правды не выдерживает. Он возвращается к старой обиде: вместо метанойи — война с Богом и Его избранником.
«Пианист» (The Pianist, реж. Роман Полански, 2002) — известный варшавский пианист Владислав Шпильман привык жить музыкой, но нацистская оккупация закрывает для него профессию, а его семью загоняет в гетто. Теперь ему нужно понять, как выжить в мире, где тебя не считают за человека. И можно ли при этом сохранить способность играть.
Шпильман прячется на чердаке полуразрушенного дома. Внизу он находит банку консервированных огурцов, но ему нечем ее открыть. Пока он возится с банкой, его обнаруживает немецкий офицер. Узнав, что перед ним пианист, тот ведет Шпильмана к чудом уцелевшему роялю и приказывает сыграть. Шпильман исполняет Первую балладу Шопена. Офицер пианиста не выдает, приносит ему еду, а перед отступлением оставляет свою шинель. Когда Варшаву освобождают, Шпильман выходит из укрытия навстречу людям. Но на нем немецкая военная шинель — та самая, которая спасала его от холода. Польские солдаты принимают его за немца и открывают огонь. Ему снова приходится доказывать, кто он такой. Вот такая дорога назад: герой возвращается к своим, но несет на себе следы мира, из которого он вышел.
«Кролик Джоджо» (Jojo Rabbit, реж. Тайка Вайтити, 2019) — одинокий десятилетний Джоджо так хочет стать настоящим нацистом, что ходит в Юнгфольк, советуется с воображаемым Гитлером и стыдится собственной мягкости, но однажды находит в доме еврейскую девочку Эльзу, которую прячет его мать. Теперь ему нужно решить, сдаст ли он ее как врага рейха — или впервые поверит живому человеку больше, чем лозунгам.
Джоджо растет внутри нацистской мифологии: ненависть, враги, великая Германия. Даже когда он замечает в Эльзе человека, его инфантильность не исчезает, прошлое не отпускает. Война уже проиграна, город взят союзниками, а Джоджо говорит Эльзе, что Германия победила и выходить ей никак нельзя. Он делает это не из веры в нацизм, а из страха остаться в одиночестве. Но действует по-старому — снова пытается через ложь запереть другого человека внутри придуманной им картины мира.
