«Перегорел — значит, выбрал не ту профессию»: как устроена работа детского онколога

Во всем мире 15 февраля отмечается Международный день детей, больных раком. Эта дата призвана привлечь внимание к проблемам ранней диагностики онкологических заболеваний, поддержки маленьких пациентов и их семей, повышения доступности лечения. Последняя остро стоит во многих странах и было бы неправильно сводить ее к вопросам финансирования. Качественная медицинская помощь — это не только достаточное число коек в стационаре и закупка медикаментов в нужных объемах. Прежде всего это люди, профильные специалисты, которых в сфере детской онкологии традиционно не хватает. В России, по данным Минздрава, на конец 2024 года насчитывалось 10 784 онкологов всех специализаций. Детских врачей среди них, по разным оценкам, было всего от 250 до 480 человек.

Кто эти люди, которые лечат детей с онкологическими заболеваниями? Сколько лет требуется, чтобы получить эту специальность? Достойно ли в России оплачивается труд детских онкологов и, наконец, почему они в дефиците? Обо всем этом в рубрике «Анатомия карьеры» рассказывает Дмитрий Нисиченко, кандидат медицинских наук, врач-онколог, хирург, специалист по лечению сарком костей и мягких тканей у детей и взрослых, сотрудник Морозовской детской больницы.

В 2002 году Дмитрий Нисиченко окончил лечебный факультет Первого Московского государственного медицинского университета имени И. М. Сеченова, в 2004 году — ординатуру в Национальном медицинском исследовательском центре онкологии имени Н. Н. Блохина. В течение десяти лет работал со взрослыми пациентами, затем получил образование в области педиатрии и продолжил карьеру как детский врач. Более 20 лет занимается лечением и диагностикой опухолей костей и мягких тканей, а также эндопротезированием.

— Сколько лет нужно учиться, чтобы стать детским онкологом?

— Учиться придется всю жизнь, это неизбежно. Шесть лет в медуниверситете, два года в ординатуре, три-четыре в аспирантуре, затем какое-то время уйдет на профессиональное становление. Чтобы стать хирургом, к примеру, нужно минимум пять лет оперировать под кураторством хорошего учителя, потом еще лет десять потребуется, чтобы постепенно начать работать самостоятельно. То есть лет 25 уходит только на то, чтобы научиться. Но и потом каждый день приходится что-то познавать: онкология — одна из наиболее быстро развивающихся отраслей медицины.

— Вы сказали, что врачу необходим учитель. Насколько в профессии онколога важен институт наставничества?

— В любой профессии нужен наставник, но в онкологии, особенно в хирургии, без него никуда. Если у тебя нет учителя, который тобой руководит, исправляет твои ошибки, то можно наломать дров так, что разбираться с последствиями придется очень долго.

— В какой момент вы приняли решение стать детским онкологом?

— Мне предложил мой учитель, академик Мамед Джавадович Алиев. Он стал директором детского научно-исследовательского института онкологии и гематологии и спросил, буду ли я вместе с ним заниматься эндопротезированием у подростков. Я ответил, что я не педиатр, но с ним пойду. И стал заниматься той же проблемой, что и ранее, — лечением опухолей костей и мягких тканей, но уже не у взрослых, а у подростков. Со временем сфера профессионального интереса стала еще шире — теперь я лечу и детей младшего возраста.

— Ваши представления о профессии и то, какой она оказалась на самом деле, совпали?

— Я очень боялся работать с детьми: это действительно намного сложнее. Но я точно могу сказать, что ни разу не пожалел о своем решении. Наверное, не так много людей каждый день идут на работу с удовольствием. Я жду конца выходных, чтобы снова вернуться к пациентам. Детский врач — это совершенно особая ипостась. Лечить приходится не только детей, но и их родителей, потому что, когда заболевает ребенок, заболевает вся семья. Если ты можешь вылечить ребенка, ты можешь исцелить и семью, сделать счастливыми его близких. Когда лечишь взрослых, такого эффекта не бывает.

— Вы говорили, что врачу необходимо постоянно учиться. Приходится ли осваивать новые технологии?

— Да, конечно. Периодически учусь у более молодых коллег. Они упоминают о чем-то, чего я пока не знаю, я мысленно отмечаю, что вот об этом нужно почитать, этому научиться.

— Используете ли вы инструменты искусственного интеллекта?

— Безусловно. Если раньше приходилось тратить часы, чтобы перевести статью, изучить ее, выяснить, та ли эта информация, которая необходима, то сейчас с помощью нейросетей можно за несколько минут выудить из текста самую суть. На поиск, анализ информации уходит гораздо меньше времени и больше остается на другие задачи.

— Что для вас самое сложное в работе?

— Когда возможности и ресурсы на исходе, сказать родителям пациента, что нам нужно остановиться. Продолжать лечение нельзя, это будет фатально.

— Какой главный плюс вашей профессии? Что заставляет двигаться дальше?

— Письма, фотографии, видеосообщения от людей, которых я лечил 10, 15, 20 лет назад, когда они были детьми. Пациенты вырастают, женятся и выходят замуж, оканчивают университеты, приобретают профессию. Очень многие, кстати, становятся врачами. Получить такую весточку — самая большая награда и главный источник мотивации.

— В России дефицит детских онкологов, на всю страну — буквально несколько сотен. Специалистов вашего профиля, наверное, совсем немного?

— Врачей, которые работают с опухолями костей и мягких тканей у детей, около 30 человек. Тех, кто занимается и взрослым протезированием, и детским, на всю страну не больше десяти.

— С трудоустройством, очевидно, нет сложностей. Почему люди не идут в эту профессию? В ординатуру по профилю «детская онкология» стабильный недобор.

— Медработники вообще в дефиците. В феврале 2025 года министр здравоохранения говорил, что в стране не хватает 23 000 врачей и более 60 000 медсестер. При этом конкурс в медицинские вузы огромный и каждый год растет, как и стоимость подготовки к экзаменам, платного обучения.

Детскую онкологию редко выбирают во многом потому, что обучение требует огромного количества времени. Четверть жизни ты растешь как специалист. Когда научишься, тебе уже пятьдесят. Чтобы стать хорошим врачом, спасать жизни, приходится пожертвовать своей. Очень многие врачи живут на работе и остаются одинокими. Не всем удается создать семью до того, как с головой уйдешь в дело. Мне повезло жениться на коллеге, она тоже детский онколог.

Вторая причина — работать действительно непросто. В детском онкологическом отделении начинаешь смотреть на жизнь совершенно иначе.

— Хотели бы вы, чтобы ваши дети продолжили ваше дело?

— Мои дети хотят быть врачами, пойти по стопам родителей, бабушек и дедушек, продолжить медицинскую династию. Но если дочери я говорю, что ей подходит профессия врача, то сына отговариваю. Есть другие достойные профессии, но попроще. Как любому родителю, мне хочется для детей более легкой жизни.

— Какими качествами должен обладать человек, чтобы стать хорошим детским онкологом?

— Первое — готовность потратить всю молодость на обучение и жертвовать своим временем, личной жизнью, семьей ради работы. Второе — сострадание и желание помочь во что бы то ни стало.

— Принимая истории пациентов слишком близко к сердцу, можно перегореть?

— Если ты перегорел, значит, выбрал не ту профессию.

— Каким людям в детской онкологии точно делать нечего?

— Равнодушным.

— Возможно ли совмещать клиническую практику с научной деятельностью?

— Наше законодательство таково, что можно числиться или научным сотрудником, или врачом. Я большую часть жизни — с момента окончания аспирантуры — был научным сотрудником в центре онкологии имени Блохина. И хотя при этом я лечил пациентов, формально мой врачебный стаж всего три года. По закону врачи, отработав 30 лет, имеют право выйти на пенсию, а я накоплю этот стаж еще нескоро. Раньше люди науки считались элитой, «голубой кровью», сейчас это не так.

— Насколько профессия детского онколога перспективна в плане заработка?

— Когда я пришел в ординатуру, в детскую онкологию, мой учитель сказал: «Вы никогда не будете миллионером, но у вас будет возможность содержать семью. Хорошего врача его профессия, его руки всегда прокормят». Так и есть. Но тем не менее, чтобы нормально жить, одной ставки мало.

— В онкологии, в том числе детской, сильное международное сообщество. Не возникает ли сейчас проблем при взаимодействии с западными коллегами, с которыми вы были в контакте раньше?

— Конечно, проблемы есть. Раньше обратиться к коллегам было совсем легко: можно было написать письмо — нам с удовольствием отвечали, можно было встретиться и пообщаться на международных конференциях. В последние годы начались сложности. Приезжая на конференции, мы сталкивались с неудовольствием коллег. Сотрудничают с нами неохотно, большинство контактов разорвано.

— По вашему мнению, в России готовят хороших специалистов в детской онкологии?

— Я считаю, что да. Судя по нашей молодежи — врачам, которые приходят работать после ординатуры, — очень хорошо готовят.

— Где, на ваш взгляд, самая сильная ординатура?

— В первую очередь я бы назвал Национальный медицинский исследовательский центр детской гематологии, онкологии и иммунологии имени Дмитрия Рогачева и Национальный медицинский исследовательский центр онкологии имени Блохина. Вообще, любое профильное федеральное учреждение — это кузница кадров. Но и в Морозовской детской больнице, где я работаю последние три года, можно получить очень хороший опыт. За 20 с лишним лет в федеральном онкологическом центре я не сталкивался с такими интересными случаями, как здесь.

— Что бы вы посоветовали студенту медицинского вуза, который задумывается о том, чтобы стать детским онкологом?

— Жизнь пациентов, которые попадают в детское онкологическое отделение, — и детей, и их родителей — переворачивается с ног на голову. Если вы уверены, что сможете ежедневно делать все возможное, чтобы удержать этих людей на плаву, то имеет смысл выбрать эту профессию. Если сомневаетесь, что хватит сил бороться, то, наверное, лучше выбрать что-то другое.