Улыбнись, но не показывай зубы: как общество ограничивало женский смех
Улыбки дам вдохновляли поэтов Возрождения на создание изысканных блазонов в их честь; однако случалось, что отвергнутые поэты мстили, иронизируя по поводу исчезающей красоты, отсутствия зубов, обвисшего подбородка, наступившей старости. Этим женщинам смех заказан: «Не занимайтесь больше смехом, / Ходите на похороны, станьте плакальщицей» (Скаррон).
Эта тема не иссякала на протяжении нескольких столетий: Луи-Себастьян Мерсье в краткой главе «Парижских картин» (CCCLXXXII) выражает сердечную признательность умелым врачам, которые наконец предлагают щадящие методы лечения зубов. Тем, к кому природа оказалась менее щедра, остается лишь смеяться, прикрывшись веером… Прелестной красотке Жозефине Богарне, будущей императрице, приходилось прятать рот за меховой пелериной, чтобы скрыть отсутствие зуба.
Улыбнитесь, пожалуйста
Столь же жесткий контроль за лицом рекомендован правилами хорошего тона художникам-портретистам. В августе 1787 года в художественной среде разразился скандал, дошедший до Версаля, когда мадам Виже-Лебрен показала в гостиной Лувра автопортрет с дочерью на коленях. Мать и дочь улыбались друг другу. Эта милая, но провокационная и «беспрецедентная» сцена вызвала бурю критики и была отвергнута всеми любителями искусства, в том числе журналистом Муффле д’Анжервилем, описавшим ее в своих «Секретных мемуарах».
В чем же заключалась дерзость мадам Виже-Лебрен? Она изобразила себя, счастливую мать, с полуоткрытым ртом, выставив на всеобщее обозрение зубы, — что в живописи со времен Средневековья считалось совершенно немыслимым, неприличным для дамы, которая должна смеяться и улыбаться не раскрывая рта, и еще более неуместно это было для матери, «без меры, с избытком предающейся восторгу нежности»!
Согласно «Курсу живописи» Роже де Пиля (1708), правило не допускает исключений: лицо женщины должно быть серьезным или с чуть заметной улыбкой, в нем должна сквозить «благородная простота и скромная радость». Та же мысль звучит в статье «Портрет» в «Энциклопедии» — здесь искусство связывается с природой: «Улыбка в природе была бы неприятна, если бы она была постоянной; она выродилась бы в идиотизм, пошлость и слабоумие». Дидро горячо выражает неодобрение: «Смеющийся портрет лишен благородства, характера, часто даже правды и, следовательно, является глупостью. Смех преходящ. Мы смеемся время от времени, но для нас это неестественное состояние». Единственным приемлемым способом выразить радость в живописи может быть румянец, поскольку радость усиливает кровообращение.
Дело не только в нарушении правил приличия. Превращение мелких жестов в ритуал и контроль над мимикой служат гарантией безопасности социальных отношений, и, поскольку смех — это разрядка, выход эмоций, важно его регулировать. Более того, задорная мадам Виже-Лебрен, оказывается, рецидивистка! Она неоднократно изображала и саму себя широко улыбающейся, и таким же образом представляла демонстративную радость знаменитой певицы мадам Дюгазон: «Невозможно вообразить, чтобы она соблаговолила лишь приоткрыть губы и показать красивые зубы», — продолжает Муффле д’Анжервиль. В этом «преступлении», столь резко клеймимом критиками, возникает не менее важный вопрос о месте женщины в обществе. Смех без стеснения, выставленные напоказ зубы выдают дешевое кокетство, а может быть, и хуже — претензию художницы на равенство с мужчинами.
Искать в коллекциях портрет или автопортрет смеющейся с открытым ртом красавицы — пустое дело. Примерно в 1670 году Бартоломе Эстебан Мурильо изобразил у окна двух молодых женщин, возможно ведущих неодобряемый образ жизни; одна из них смеется и прикрывает рот платком, чтобы скрыть зубы. Фламандские живописцы XVII века изображали крестьянок, сидящих за столом или готовящихся танцевать, на их порозовевших лицах играла гримаса удовольствия, но мы имеем в виду не деревенских женщин, а дам из высшего общества. Вермеер на картинах «Гитаристка» или «Офицер и смеющаяся девушка» лишь намеком изобразил знак соблазнения — ряд мелких белых зубов, точно так же едва заметно улыбается на автопортрете Юдит Лейстер (1630): смех этих женщин изящен, они ведут скромный образ жизни и тем самым отличаются от сверстниц из простонародья.
Что же касается темы, которую Юдит Лейстер разрабатывает в «Автопортрете», то это именно смех. На картине она изображает веселого скрипача-виртуоза, который смеется, выгнув шею, выставив напоказ зубы и сморщив щеки, тогда как на лице самой художницы мы видим лишь намек на улыбку; контраст двух лиц говорит сам за себя. Веселые барышни Франца Хальса ограничивают ся тем, что лишь кривят в улыбке сомкнутые губы. Только маленькие девочки и мальчики смеются безудержно, потому что они еще не достигли «возраста разума»: продавщица креветок Хогарта еще невинна и ребячески смела, а широко улыбающейся маленькой художнице в позе Моны Лизы, изображенной Джованни Франческо Карото, нет и десяти лет.
Дело обстоит так, если только художник не хочет изобразить пьянство — как в статуе Вакханки Карпо, или уродство, как у живописной колдуньи-цыганки, полусумасшедшей Малле Баббе, изображенной Францем Хальсом и скопированной Курбе, — о ней мы не можем с уверенностью сказать, смеется та или воет. В последующие столетия отношение к женскому смеху было не лучше: на жестокой карикатуре англичанина Томаса Роудленсона (1811) мы видим огромную физиономию буржуазной дамы с разверстым ртом, которая плотоядно смеется, демонстрируя зубы. Выглядит она совершенно непристойно!
Что касается фотографии, то поначалу фотографы, как и живописцы-портретисты, были осторожны и с уважением относились к канонам жанра. По волшебной команде «Улыбнитесь, пожалуйста» на напряженных лицах появлялось застывшее выражение: эта принужденная улыбка почти со всех фотографий стирала остатки индивидуального, живого содержания.
По словам братьев Гонкур, женщины осмелятся показать рот, обнажив свои чистые и аккуратные зубы, лишь в конце XIX века; писатели считали, что заслуга в появлении у танцовщиц из «Фоли Бержер» сияющей улыбки, которую мы назвали бы «голливудской», этой новой раскованной демонстрации зубов, новой красоты женского смеха, которую начали представлять тогдашние художники и фотографы, в значительной степени принадлежала американским стоматологам, обосновавшимся в Париже.
Смех и счастье
Тем временем наступил век философов, и эстетический вкус стал меняться. Женщина Просвещения занимает все большее место в обществе; чтобы произвести впечатление, она больше не стремится быть «пикантной», поднимать кого-нибудь на смех и блистать, ей хочется быть трогательной, волнующей, нежной. В воздухе витают томные вздохи, а не дерзость. Приличия всегда требуют от женщины сдерживать «шумную веселость и судорожный смех», а выражать сердечное и душевное напряжение, свойственное глубоким людям, она должна улыбкой.
Морфологические знаки уже невозможно расшифровать по той сетке соответствий, которую в конце XVII века в своих «Лекциях» сформулировал Лебрен. Мы стараемся рассмотреть то, что стоит за образом, — психику в комплексе, вырывающиеся из-под самоконтроля скрытые страсти и тайны сознания. Несмотря на всю свою мудрость и доброту, благороднейшая мадам Неккер не вполне соответствует французскому вкусу, потому что никак не выражает свои чувства и страсти: «Одним словом, она не умеет ни плакать, ни улыбаться».
Общительность XVIII века, гораздо более душевная и естественная, чем в предыдущем столетии, требует нежной доброжелательности и искренности без аффектации. Пропаганда семейных ценностей, близости отношений, восторга материнства способствует появлению нового ощущения покоя и полноты жизни, далекой от искусственности салонных и академических отношений. Смеяться стали меньше, чем раньше, — это отмечают все наблюдатели, даже несмотря на то, что энциклопедисты признают лечебные свойства смеха, благодаря которому усиливается кровообращение (а это «приносит пользу всему организму»). Взрыв смеха, первый признак радости, говорит лишь о сиюминутном удовольствии, тогда как сознание счастья длится во времени. Счастье становится предметом размышлений.
Как не устает повторять «друг жен» Будье де Вильмер, женский смех почти всегда несколько натянут. Но жизнь — не фарс, в котором дамы ищут легкомысленных развлечений и пустых разговоров: «Периодические радости сродни безумствам и капризам… Их неосторожный смех не может нас одурачить, и вряд ли они от этого становятся счастливее…».
Парижские салоны по-прежнему полны импульсивных и эксцентричных женщин, нередко становящихся мишенью резкой критики. Вот что, по словам мадам де Жанлис, без всякого энтузиазма сказал Гораций Уолпол о приступах смеха мадам де Флери: «Здесь она очень забавна, но как быть с этим дома?» Критике подвергается неестественность салонной жизни, поскольку она искажает женскую суть: в салоне женщина учится имитировать чувства, «изображать смех и слезы». Эмоциональная, чувствительная женщина противопоставляется остроумной светской кокетке.
Отныне в культуре эмоций, основанной на аутентичности и мягкости, лихорадочно возбужденные, колючие, чуть ли не мужеподобные женщины не в чести. Ум охлаждает сердце, и умная женщина, полагает Руссо, всегда представляет собой не что иное, как «порядочного человека». По мнению мадам де Турвель, к слову смеющейся естественно и без аффектации, «хоть у нее и самые красивые зубы в мире», десятки кокеток и «щеголих» разражаются громким смехом только для того, чтобы их заметили! Они сочиняют эпиграммы, «забывая всякую мораль и краснея после аплодисментов». О том же самом напишет Бальзак в «Герцогине де Ланже»: «Часто, вернувшись домой, она вспоминала с краской стыда, как смеялась над подробностями какой-нибудь нескромной истории».