Лауреатка Пулитцера Джейн Энн Филлипс о последствиях войны и писательской правде

В издательстве «Бель Летр» вышел роман американской писательницы Джейн Энн Филлипс «Ночной страж», получивший в 2024 году Пулитцеровскую премию по литературе. Действие происходит после Гражданской войны в США. 12-летняя КонаЛи и ее мать Элиза, которая уже больше года не разговаривает, оказываются в лечебнице для душевнобольных Транс-Аллегени. К воротам их привозит человек, который требует, чтобы его называли Папой, — ветеран-насильник, навязавшийся в мужья и отцы (настоящий отец КонаЛи был ранен и не смог вернуться домой). 

Книга «Ночной страж» — об эхе Гражданской войны в США, которое звучит в разбитых жизнях женщин и детей, лишившихся голоса от пережитого ужаса. Элиза выбирает немоту как форму сопротивления; ее дочь КонаЛи вынуждена стать родителем для собственной матери. Филлипс пишет о травме, стирающей личность, и мучительном поиске спасения. 

Роман, названный журналом The New Yorker «гипнотической хроникой выживания», стал одним из главных литературных событий 2024 года, вызвав как восторг, так и споры. Литературный обозреватель Forbes Woman Наталья Ломыкина поговорила с Джейн Энн Филлипс о том, почему для нее была важна именно такая перспектива — с точки зрения женщин и детей, как связаны судьбы ее героинь с современными социальными разломами и с чего начинается долгий путь возвращения к себе после того, как травма отняла у тебя имя и голос.

— Вы обращаетесь к Гражданской войне в США — почему для вас важен именно этот период истории? 

— Все, что связано с Гражданской войной, остается в США предметом неоднозначного осмысления. В «Ночном страже» я создала персонажей, в жизни которых война и ее последствия присутствуют, причем неотступно, на протяжении десятилетий. Гражданская война унесла жизни шестой части американского населения (около 1,2 млн человек), тысячи людей были искалечены физически и морально, и именно опыт травматического выживания и рассматривается через призму моих персонажей — КонаЛи, Элизы, Дервлы и ее приемного сына, которого родные теряют на много лет.

Тема расового вопроса струится через всю книгу как полноводная подземная река, вызывая разломы вокруг своего русла. Нацию строили порабощенные (Белый Дом возводили рабы), и рабство как часть общественного строя было основой инфраструктуры в ранние годы существования. И если на северо-востоке постепенно развивался аболиционизм, то южные штаты отчаянно цеплялись за экономическую систему, которая облегчала существование белому меньшинству.

Так оно было в южных штатах после политически мотивированного убийства Линкольна в 1865 году, а главное — после убийства президента Джеймса Гарфилда в 1881-м. Гарфилд намеревался поступать с южанами очень жестко, однако южане, основываясь на мифе о «Проигранном деле» («Проигранное дело» — идеология представителей Конфедерации, которая представляет их участие в Гражданской войне как самоотверженную борьбу с численно превосходящим противником за свои права и галантный образ жизни, а не за сохранение рабства. — Forbes Woman), восстановили систему рабовладения под другим названием, «система Джима Кроу», которая предполагала насильственную сегрегацию. Она привела к Великой миграции (1910–1970 годы): около 6 млн афроамериканцев бежали в города Севера — Чикаго, Нью-Йорк.

И сегодня южные штаты остаются самыми консервативными. Только 150 лет спустя, в 1960-е, возникло Движение за гражданские права, которое положило конец системе Джима Кроу и вызвало значимые сдвиги в культуре, отчасти обусловленные проблемами Вьетнамской войны.

А потом маятник качнулся обратно. 

— «Ночной страж» — это уже третья ваша книга о последствиях войны. Как ваше собственное понимание этой темы эволюционировало от «Машинных грез» и «Жаворонка и термита» к новому роману? 

— Помимо прочего, я автор, как я сама это называю, военной трилогии. В «Машинных грезах» речь идет о главном испытании моего поколения, [войне во] Вьетнаме; действие «Жаворонка и термита» происходит в годы Корейской войны, которую я считаю прологом к Вьетнамской. Каждая из них была гражданской войной между Севером и Югом, но только в «Ночном страже» я полностью погрузилась в единственную большую войну, которая шла на американской земле и бросила вечную тень на всю нацию.

Мы игнорируем исторические параллели и тем самым создаем для себя колоссальные, катастрофические опасности. Прежде чем войти в мир этого романа, я восемь лет занималась исследованиями, мучилась и рисковала, однако этот процесс стал для меня откровением.

— Вы даете в романе практически встык две сильные сцены: участие Стрелка в бою и его ранение — и вторжение двух агрессивных мужчин в дом Элизы. Я понимаю, что сложно их сопоставить, но все же: какая из частей тяжелее далась вам как писателю?

— Мне было сложно работать с обеими, но историю смертельно раненого Стрелка видоизменяет нарратив стареющего, понесшего тяжелую утрату и очень опытного врача. Стрелок никогда не оправится — ПТСР можно лечить, но не исцелить полностью, — однако в его историю, как оно бывает и в жизни, вторгается преходящее, но действенное добро. 

Общеизвестно, что изнасилование во всех войнах используется в качестве оружия, бьющего случайно или прицельно, но опыт Элизы выявляет сущность стремления Папы — не только властвовать над ее телом, но и контролировать все ее реакции. Сцена эта разворачивается далеко не в первый момент повествования, читатель успевает погрузиться в мир романа, встать рядом с Элизой, ощутить весь диапазон ее переживаний. Нельзя отворачиваться от тягостного и болезненного. 

То, как Элиза поступает после нападения, как защищает КонаЛи в физическом и душевном плане, как обеспечивает ее выживание, говорит о невероятной силе — силе, натренированной за всю ее жизнь, проведенную в скитаниях. 

Сэм Сакс, критик из Wall Street Journal, так описывает «Ночного стража»: «Связь между персонажами обеспечивают не только случайные совпадения, но и своего рода ясновидение, а добро в этом романе — вещь совершенно реальная, это действенная сила». Случайное совпадение — это удача или даже откровение, и для меня оно метафорически связано с образом серафима. Шестикрылые ангелы нам нужны, чтобы хоть как-то сопротивляться безрассудной тяге человечества к самоуничтожению. При этом добро, проявляющееся конкретно и точечно, способно обретать мифологическую значимость — оно возникает, точно ярко блеснувшая звезда, что мелькнула на фоне созвездия. 

«Ночной страж» — это многослойная вселенная, где все взаимосвязано. У каждого персонажа своя точка зрения, но всех их объединяет мир природы, связывают события и личные выборы — и в результате одна точка зрения перетекает в другую. Одно и то же ненастье настигает Дервлу, которая отправляется на поиски сына, и Элизу, которая оказывается лицом к лицу с насильниками и может рассчитывать только на себя. Но одна лишь КонаЛи, совершенно ненадежный рассказчик, говорит от первого лица. 

Многие сцены прочитываются совершенно иначе со второго раза, когда читатель уже «знает» роман. Я хотела написать книгу, где постоянно раскрываются тайны, до самого конца. Мой текст — органическая структура со своей собственной энергетикой, я просто шла за материалом. Я как-то сказала, что писать — все равно что вслушиваться в шепот. Слов не разобрать, но ты все глубже втягиваешься в разговор. 

— Как вам как художнику удается находить баланс между честным, ничем не приукрашенным изображением насилия и травмы, и этической ответственностью перед читателем: не превращать страдание в спектакль?

— Я не раз слышала от читателей, что при чтении моих текстов граница между читателем и текстом исчезает, они как бы оказываются внутри языка и жизни персонажей. А если мы внутри книги, то ее действие — не просто зрелище, потому что мы не наблюдаем, а сопереживаем. Я пытаюсь показать, что такое восприятие, передать связь между восприятием и языком. Восприятие не бывает безличным, человеческое сознание воспринимает отдельные подробности как вспышки, которые складываются в узоры — сюжет, воспоминание. 

Древние римляне словом genius обозначали духа-наставника, врожденную сущность внутри каждого человека. Это представление о личном божестве, этакой жизненной силе в каждом из нас, заставляет вспомнить «тихий голосок» квакеров (квакеры верили, что бог непосредственно говорит с каждым, и молитва позволяет услышать его «тихий голос». — Forbes Woman) и утверждение Мартина Лютера Кинга, что «дуга нравственной вселенной склоняется к справедливости». Сегодня трудно черпать из этих слов какую-то надежду. Но творчество — это работа с непреходящим, ради того, чтобы сюжеты и память жили вечно. Действие «Ночного стража» происходит в собственном мире романа, однако безымянные забытые люди, которые годами выбивались из сил, чтобы отыскать и защитить своих любимых в искалеченном мире, существовали раньше и существую теперь, как редкие золотые жилы в толще камня. 

— У героев романа есть имена, но куда чаще мы видим архетипы: Мама, Папа (причем это, скорее, насмешка, архетип, вывернутый наизнанку), Врач, Родненький, Сиделка, Страж, Стрелок. 

— Хотя во всех своих романах я работаю с архетипами — межпоколенческими связями между матерями и дочерями, родителями и детьми, между женщинами, — я стараясь придать каждому персонажу специфические черты, обусловленные эпохой и его биографией. «Родненькими» Дервла называет приемного сына, Элизу и КонаЛи, в ее мировосприятии у каждого из них есть свое особое место, и они составляют для нее все. Личная история убедила ее в том, что сама она никто, пустое место, значимы только ее познания и прозрения. 

— Почему для вас была важна именно перспектива женщин и детей, затянутых в водоворот истории помимо их воли?

— Творчество — неважно, какое — это разговор от лица тех, кто не может сам говорить за себя, тех, кого клеймят за его «инаковость», игнорируют, мучают. Правило тонущих кораблей — «сперва женщины и дети» — почти смехотворно: женщины и дети всегда оказываются последними. Не так давно прошли времена, когда женщины и дети были собственностью патриархата. Сегодня, когда всеми ресурсами распоряжаются власть имущие (особенно в нынешних США), бедным женщинам и детям достаются одни объедки.

— Насколько вам самой кажется актуальной тема вашего романа сегодня, когда политики нагнетают напряжение, усиливая риторику разделения общества?

— В течение 10–12 лет перед тем, как я начала писать «Ночного стража», я все отчетливее осознавала параллели между Гражданской войной и послевоенными годами, с одной стороны, и тем, что происходит во всех крепнущих диктатурах по всему миру и в США, с другой: нарастающее политическое насилие, племенные идентичности, слом коммуникации, никудышные правительства, беженцы, разлученные семьи, теории заговоров. 

Моя книга — не историческая проза: меня интересуют характеры и язык, а также история отдельного человека внутри истории человечества. Я всегда говорила, что история (которую пишут победители) сообщает нам «факты», литература же раскрывает сюжеты внутри этих фактов. Литературу можно назвать совестью культуры, потому что человеческие существа нарративны по своей природе: мы убеждаем других в своей правоте не через пересказ фактов и не через обоснование мнений. Литература — это своего рода путешествие во времени, которое может пригласить (или принудить) читателя почувствовать эмпатию к персонажу, ничем на него не похожему. 

Военный, герой «Жаворонка и термита», говорит: «Все это — одна война». Для солдата, пытающегося выжить на поле боя, так, видимо, и есть. Генералы и политики не видят и не ощущают смерти на поле боя или травмы мирных жителей — они видят стратегию и защищают свою личную власть. Такова универсальная истина. Они готовы любой ценой добиваться достижения своих глобальных целей — и слишком высокой цены для них не бывает. 

В письме от 1887 года преподаватель истории в Кембридже лорд Актон писал: «Власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно». В американской Конституции предусмотрено демократическое распределение власти, но нынешний режим Конституцию игнорирует и пытается втюхать смятенному, совершенно растерянному населению автократический нативистский патриархат белых (христиан), который напоминает Америку 1950-х. Те годы были эпохой конформизма, когда американцы упивались послевоенным экономическим бумом, игнорируя расизм и сексизм, которые еще сильнее расцвели в 1960-е и стали, как мне кажется (и это даже если не считать трагедию во Вьетнаме и целый ряд политически мотивированных убийств), предтечами подлинных перемен. Права женщин, избирательные права, защита гендерных прав — все это откатилось назад после прихода к власти автократов. 

Тем не менее, на должность мэра Нью-Йорка избран Зохран Мамдани, 34-летний мусульманин, уроженец Уганды, социал-демократ, сын режиссера Миры Наир. Если ему удастся запустить процесс перемен, все может измениться.

— Как вы считаете, какую роль художественная литература — в отличие от исторических трудов — может играть в «исследовании» и «освещении» болезненных периодов национальной истории? 

— То, что происходит, можно сокрыть, и мы вынуждены жить среди того, что от нас спрятано, и пробираться к правде. Писателей можно игнорировать, можно принимать в расчет, но мы раскрываем людям реалии, которые были сокрыты в тот момент, когда мы только приступили к работе. 

Наше творчество позволяет другим внедриться в исторический процесс, пожить в нем, ощутить смысл и колоссальную власть прошлого — которое на деле не прошлое. Ведь время — конструкт: мы одновременно живем в прошлом, настоящем и будущем, порой неосознанно, — и как отдельные личности, и как общество. 

Человеческая психология такова, что первичной парадигмой является семья. Все мы выходцы из семьи (или ее отсутствия); как мне кажется, мы наследуем родительские неразрешенные дилеммы и эмоциональные травмы предыдущих поколений так же, как зачастую наследуем физические свойства и генетические тайны. Семья — микрокосм и наша первая история.

— Одним из самых мощных образов в романе является психиатрическая лечебница Транс-Аллегени, которая, по иронии, становится местом спасения и покоя для героинь. Что вы хотели сказать этим парадоксом о природе «нормальности», безумия и о том, какое общество мы создаем, если приют становится единственным безопасным местом?

— Горькая ирония, которая является основополагающей для романа, состоит в том, что по ходу деструктивных тектонических сдвигов Гражданской войны лечебница для душевнобольных превращается в убежище, потому что такой ее сделал один человек. Томас Стори Киркбрайд, врач-квакер, привез из Европы концепцию «морального лечения». Процитирую из «Ночного стража»: «Многих можно исцелить гуманным подходом, а к неизлечимым следует подходить с гуманностью». Вышедшая в 1854 году книга Киркбрайда «О строительстве, организации и обустройстве лечебниц для душевнобольных» немедленно стала очень влиятельным источником и послужила непосредственным руководством для строительства «Зданий Киркбрайда», некоторые из которых существуют по сей день. Всем штатам были даны распоряжения создать такие лечебницы. 

Лечебница для душевнобольных Транс-Аллегени была одной из самых крупных: 35 000 м2 внутреннего пространства, длина фасада 400 м, 120 га прогулочной территории, отдельно для мужчин и женщин. Это одно из самых больших зданий, построенных из обработанного вручную камня, — больше только Кремль. При этом Киркбрайд ввел нерушимое правило: в этом заведении не должно находиться более 250 пациентов, у каждого своя комната с двумя большими окнами и фрамугой над дверью, чтобы обеспечить циркуляцию свежего горного воздуха. Там были великолепные широкие коридоры, изумительные растения на территории. В таком виде лечебница Транс-Аллегени существовала в годы после Гражданской войны, пока методы Киркбрайда не вышли из моды. Мой вымышленный персонаж доктор Томас Киркбрайд Стори, племянник и протеже доктора Киркбрайда, использует его методы. 

— Клиника для душевнобольных доктора Стори в романе управляется по удивительно прогрессивным для того времени принципам, однако если мы откроем статьи о лечебнице, то увидим, что сейчас ее описывают как жуткое место с совершенно негуманным подходом к душевнобольным пациентам. Ездили ли вы сами в здание лечебницы, как вы проводили исследование по этой теме?

— Мой родной город расположен неподалеку от лечебницы. Вестонская государственная клиника, как она тогда называлась, прекратила прием пациентов в 1980-е годы, когда пошла мода на «перевод» пациентов на попечение сообщества, помещение их в небольшие дома с сопровождением. К 1990-м здания начали разрушаться, в коридорах местные полицейские проводили турниры по пейнтболу, а у правительства штата не было средств, чтобы их снести. В 2007 году богатый подрядчик по сносу асбестовых сооружений приобрел всю лечебницу на аукционе за $1,5 млн, вернул ей исконное название и создал благотворительную организацию TALA. На ее средства здание для приема пациентов было отреставрировано, в нем разместили экспонаты и за деньги стали проводить «исторические» и «паранормальные» экскурсии. 

Я сосредоточилась на истории лечебницы в годы Гражданской войны: неоднократно осматривала здания и руины, копалась в архивах, делала фотографии, которые потом вошли в книгу. Рабовладельцы из Вирджинии считали горную западную Вирджинию своего рода фронтиром: выдоить и забыть; первым указом после образования штата Вирджиния стало строительство лечебницы для душевнобольных в Вестоне. Основное здание для приема пациентов было закончено к 1858 году, но после начала войны в 1861-м в Вестон сразу же вошла армия северян, которые реквизировали фонд строительства (Западная Вирджиния тут же отделилась от собственно Вирджинии). На «большой лужайке» стояли палатки юнионистов, и почти всю войну она использовалась как укрепление. 

Я в молодые годы очень обижалась на то, что большинство американцев не знает об отделении Западной Вирджинии от Вирджинии в начале Гражданской войны. В «Ночном страже» четко показано, что Западная Вирджиния страдала и проливала кровь за дело юнионистов. 

— Многие ваши персонажи утратили свои имена и прошлое. Отчуждение от собственной личности — маркер травмы, нанесенной насилием. Как вы считаете, с чего для героев начинается возвращение к себе?

— В тюрьме и в армии человек лишается имени — у заключенных и военных есть только номера, — но если нам приходится скрываться, нас порой находят именно по именам. Безымянность — родовой признак военного времени. Война стирает идентичности и отменяет целые поколения. В «Ночном страже» КонаЛи в конце концов узнает, какое имя взял себе ее отец, когда оставил семью и записался добровольцем в армию юнионистов. На фронте он известен по роду своих занятий, Стрелок. В определенном смысле он потерян, но, несмотря на увечья, сохраняет свою исконную сущность. 

Всех персонажей называют вымышленными именами, но в каждом из них живы сила и целеустремленность, которые помогают им двигаться вперед. Мы не сводимся к своим именам, мы — те силы, что циркулируют у нас внутри и позволяют дожить до момента, когда нам удастся вернуть себе свое собственное имя.

— История Элизы — это во многом история вынужденного молчания, прерывающегося лишь в новой, безопасной обстановке. Почему тема обретения (или возвращения) голоса, особенно для женщин, переживших травму, так важна для вас? Как вы считаете, что изменилось в обществе со времен Гражданской войны, а какие проблемы так и остаются актуальными?

— Элиза погружается в молчание, чтобы выжить. Ее побег в лечебницу выглядит едва ли не случайностью.

При этом все женщины в романе умеют подспудно, исподтишка влиять на развитие событий — считывать [планировку] помещения, считывать отношения [людей]. Силу Дервлы осознают только члены ее семьи, но именно безупречное чутье и тонкая игра на страхах угнетателей помогают ей спасти Элизу и КонаЛи и отыскать сына. 

Что изменилось со времен Гражданской войны? В современную эпоху страхи, компьютеры и соцсети одновременно объединяют нас и разъединяют, научное знание развивается, но становится жертвой манипуляций и запускает новую чуму. Вновь поднимает голову патриархат, пытаясь вернуть свое былое владычество, и первые его жертвы — женщины и небелые люди. 

— Когда я читала историю Дервлы и ее воспоминания о том, как они с Элизой и КонаЛи выживали во время войны, я думала, что сейчас, когда всюду камеры, спутники, когда мы привыкли к цивилизации, им пришлось бы, как ни странно, еще сложнее. У ваших героинь были навыки жизни в лесу, связь с природой, понимание ее законов, и было оружие, которым они могли пользоваться. Сегодня человек, привязанный к своему смартфону и решающий все проблемы нажатием кнопок на экране, оказывается беззащитным даже при простом отключении электричества. Как вы оцениваете наши шансы выжить в чрезвычайных ситуациях?

— Когда во время урагана Сэнди в Нью-Йорке отключили электричество, жители справились довольно неплохо. Там тогда жили трое наших сыновей, они встретились, объединились, обменивались едой. 

Я тоже провожу часть времени в Нью-Йорке. После 11 сентября я выждала неделю и только потом поехала на автобусе к уже огороженному месту трагедии. Я чувствовала опасность, но когда шла по засыпанным пеплом улицам — как раз начали разбирать завалы, — я ощутила, насколько это упрямый город: нью-йоркцы показали, что готовы и жить, и умирать. Я была без маски, рабочие тоже. Потом им дали средства защиты, но первые месяцы сказались — десятки лет спустя у многих начались заболевания. 

— В «Ночном страже» реальность постоянно «скользит», а повествование намеренно дестабилизировано. Одни видят в этом претенциозность, другие — новаторство. Как вам удается балансировать на этой грани, создавая атмосферу травмы и распада сознания, но не теряя при этом доверия читателя? Чей голос для вас был самым сложным? Осознанно ли вы идете на риск быть неправильно понятой?

— Реальность действительно постоянно скользит, эпизоды сдвигаются, соединяются, потом снова смещаются, уже на более глубинном уровне. Реальность живая, она подвижна. Мы воспринимаем то, что доступно нашему зрению, и пытаемся — не так ли? — увидеть все больше и больше. Писатели как бы дают тем, кто уже этим занят, средства навигации. Каждая книга учит читателя тому, как ее нужно читать. 

Писатель идет на большой риск, когда пытается писать, продолжает писать, проживает написанное. «Балансировать на грани» — это наша ежедневная работа.

Первым моим образом в этом романе стала КонаЛи, единственная рассказчица: она мгновенно стала именно самой собой. Голос в «Ночном страже» — это океан, в котором двигаются и разговаривают персонажи: через одного персонажа мы получаем доступ к другому. 

Слово «ночной» в названии очень важно. Тот, кто охраняет нас в темноте — это понятие, которое было с нами всегда. Мать сидит у постели больного ребенка при свете свечи. Охотник жмется к костру, чтобы спастись от волков. Солдаты и матросы по очереди выходят в дозор и на вахту. По-английски название романа совпадает с названием картины Рембрандта «Ночной дозор», где изображены мужчины в плащах и больших шляпах, которые собрались в каком-то огромном затененном помещении. Каждый — ночной страж своего города. И все мы должны стоять на страже, особенно когда в нашей семье или в нашем окружении настают темные времена. «Ночной страж» сейчас важен как никогда.