«Я выла и рыдала от усталости»: почему матерям не нужно стараться быть «идеальными»
Рассел Фостер — профессор сна и циркадной нейробиологии, директор Наффилдской офтальмологической лаборатории в Оксфордском университете, а также автор книги «Время жизни: Что говорят последние научные открытия о наших внутренних часах и как использовать эти знания на благо своего сна и здоровья» (Life Time: The New Science of the Body Clock, and How It Can Revolutionize Your Sleep and Health). Наука о сне еще очень молода, но все, что нам известно, известно и Фостеру — как и то, какой тревогой окружена тема сна в современном мире. «Появился даже своего рода невроз, при котором люди начинают слишком зацикливаться на том, чтобы вовремя лечь и проспать нужное количество времени, — говорит он мне из своего кабинета в Оксфорде. — А СМИ, как и эти ужасные приложения для отслеживания сна, только усугубляют ситуацию».
Фостер, что вполне понятно, недоволен тем, как сон и усталость преподносят в СМИ, в особенности тем, что определенные типы сна и его продолжительность возводят в абсолют. Он рад, что мы стали больше задумываться и узнавать об этой области жизни, которая стала предметом серьезных исследований всего около четверти века назад, но ему вовсе не по душе то, какой стресс вызывают у нас все эти книги, статьи и приложения. Нас все время пытаются убедить, что мы спим неправильно, прямо‑таки ужасно, но это ложь.
«Незадолго до пандемии у меня спросили — серьезно, я не шучу: «Мне не удается спать по восемь часов каждую ночь — это значит, что я умру?» На что я ответил: «Когда‑нибудь, конечно, умрете. Но точно не оттого, что спали меньше восьми часов в сутки». Другой человек пожаловался на то, что, согласно специальному приложению, у него была слишком короткая фаза глубокого сна. Выяснив, что глубокий сон должен приходиться на первую половину ночи (что правда), он ставил будильник на три часа, чтобы встать и посмотреть результат в приложении. Вот до чего мы докатились».
Есть ли вообще толк от приложений для сна? «Они могут приблизительно определить, когда вы легли и проснулись, а также просыпались ли вы ночью. Во всем остальном они крайне ненадежны, так что их сообщения про качество вашего сна можно просто игнорировать». Скромные исследования, на которые ссылаются, пытаясь подтвердить полезность этих приложений, Фостер также оценивает невысоко: «Ни одно из этих приложений не одобрено Администрацией по контролю за продуктами питания и лекарствами. Ни одно не рекомендуется официальными сомнологическими сообществами». Фостер полагает, что рынку такого рода продуктов свойственна большая текучесть: на нем все время появляются новые покупатели, но большинство из них вскоре прекращает пользоваться приложением. «Но есть и те, кто всерьез увлекается этими приложениями и становится буквально одержим режимом своего сна. Отчасти это неплохо — для нашего здоровья важно обеспечить себе качественный ночной отдых. Но не следует при этом впадать в фанатизм и излишнюю тревогу, ведь характеристики сна сильно различаются у разных людей и меняются на протяжении жизни». Например, в возрасте около 10 лет наш организм начинает все сильнее сдвигать время отхода ко сну на более поздние часы. Этот процесс продолжается у подростков и молодых людей, достигая своего пика в период от 20 до 30 лет, а к 50–60 годам наш цикл обычно смещается в обратную сторону — мы начинаем раньше ложиться и раньше вставать по утрам.
Как говорит Фостер: «Сон — как размер обуви: не существует единого стандарта для всех. Это динамический процесс, подобный сознанию. Мало кто знает, что естественный цикл вовсе не предполагает целую ночь сна без пробуждений. Существуют прекрасные исследования, показывающие, что исторически сон был двухфазным или многофазным — вы засыпаете, ненадолго просыпаетесь, снова засыпаете, снова ненадолго просыпаетесь». Не зная, что это совершенно нормально, мы часто паникуем, проснувшись глубокой ночью.
Коллеги Фостера проводили эксперименты, воссоздающие условия жизни до искусственного освещения: сутки для испытуемых состояли из 12 часов света и 12 часов темноты, оставляя таким образом больше времени для сна. «В таких условиях большинство людей естественным образом переключаются на многофазный или двухфазный сон — но сегодня об этом почти не говорят». Незнание этого механизма, как считает Фостер, со многими сыграло злую шутку в начале пандемии COVID, когда у многих исчезла необходимость рано вставать и появилось больше возможностей для сна. «Они тоже непроизвольно переходили в режим двухфазного или многофазного сна — но, просыпаясь среди ночи, пугались и не могли снова заснуть. Одной причиной была, безусловно, тревога, связанная с пандемией, а второй — мысль, что заснуть теперь все равно не удастся, поэтому лучше выпить кофе и проверить почту».
Мои дети не давали мне нормально выспаться добрых семь с половиной лет с того дня, как я впервые стала мамой: каждый из них просыпался за ночь хотя бы раз, а то и по два–три раза, и нередко бодрствовали час, а то и дольше. Само собой, меня беспокоили мысли о том, как это может отразиться на здоровье моего мозга и остального организма — как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе. Прежде всего, говорит Фостер, нам пора перестать судить родителей так строго. Норма, согласно которой большинство родителей воспитывают детей сами, без посторонней помощи, окончательно установилась только к середине XX в. «Мне кажется, об этом очень важно говорить, — замечает он. — Наша культура отказалась от модели расширенной семьи, в которой множество людей жили под одной крышей или по соседству, так что рядом с молодой матерью всегда были какие‑то родственницы. Теперь мы перешли к нуклеарной семье, в которой ответственность за заботу о детях целиком ложится на плечи родителей».
Я сама не раз задумывалась об этом, особенно во вре мя локдауна из‑за пандемии. И мои родители, и родители моего мужа прекрасно ладят с внуками и могли бы за ними присматривать. Но они живут в двух–трех часах езды от нас, так что во время изоляции никакой поддержки от них мы получить не могли. Сейчас мы можем попросить их приехать и помочь (и делаем это), но ночной уход за детьми с самого их рождения целиком и полностью лежал только на нас, и большинство знакомых мне родителей оказались в той же ситуации. Словами не описать, насколько это выматывает (писательница Хелен Расселл, описывая мне похожий опыт, говорила об «усталости, вызывавшей измененное состояние сознания» — по‑моему, очень точно). Доходило до того, что я не могла вспомнить названия самых обычных предметов. Однажды я настолько переутомилась, что отключилась за рулем и чуть не врезалась в другую машину. Около 20% аварий со смертельным исходом связаны с тем, что водитель уснул за рулем, причем в ранние утренние часы этот риск повышается; алкогольное опьянение, для сравнения, приводит к 31% всех смертельных аварий. В британском правительстве обсуждается идея ввести правовую ответственность за вождение в состоянии повышенной усталости, что, как у них обычно бывает, переворачивает проблему с ног на голову. Дело же не в том, что водитель садится за руль уставшим, а в причинах, которые его к этому привели, — будь то работа в ночную смену, проблемы с физическим или ментальным здоровьем, переработки, необходимость совмещать несколько работ или же непомерный груз домашних обязанностей. Почти никто не садится за руль обессиленным, если может позволить себе этого не делать.
Я выла и рыдала от усталости. Мне казалось, что я живу под водой, с трудом двигаясь сквозь тяжелую, преломляющую очертания предметов толщу. Порой я думала, что от детей, рождения которых я так ждала, нет и не может быть никакой радости. Усталость обостряет чувство голода и притупляет гормональные сигналы о насыщении. Но даже будь это не так, я все равно подсела бы на сахар, кофе и шоколадные батончики, лишь бы пережить то время, хотя ни моему мозгу, ни телу в результате лучше не стало (в частности, после кофе мне всегда тяжелее засыпать). Переутомление отразилось и на моей памяти: целые куски того жизненного периода из нее просто вы пали, а другие, напротив, сохранились настолько осязаемо реальными, что я стараюсь о них не вспоминать. Даже сейчас, услышав тявканье лисы в ночном саду или плач какого‑то ребенка за окном, я невольно вздрагиваю всем телом — оно слишком хорошо запомнило, как я вскакивала по ночам на детский плач, прежде чем осознавала, что проснулась.
«В природе приматы заботятся о детенышах сообща: семейной, дружеской или иной группой, — говорит Фостер. — Этот груз не ложится целиком на родителей — а точнее, матерей, — как это почти всегда происходит <в человеческих семьях>». Родители XXI в. еще не вполне осознали, что планка, которую поставило им общество, практически недостижима. «Отсюда и то тяжкое чувство вины, которое иногда испытывают молодые матери. Их преследует ощущение, что они не справляются, — но это и правда невозможно, мы как вид не приспособлены растить детей в одиночку. Это слишком тяжело. Просить о помощи или привлекать к заботе о ребенке других лю дей — не признак слабости».
Вместо этого многие родители упрекают себя в том, чего совершенно не следует стыдиться: в том, что у них не получается приучить ребенка ко сну и вообще стать идеальными чуткими, бережными, добрыми и веселыми мамами и папами, как им бы хотелось. Между нами говоря, большинство — если не всех — детей вообще невозможно «приучить ко сну». Всякий, кто утверждает обратное, или заблуждается, или врет. Лучшее, на что может рассчитывать семья с маленьким ребенком, — это пережить каждую ночь с наименьшим ущербом для всех участников процесса. А еще мы стыдимся, что не наслаждаемся этими «драгоценными мгновениями». Говоря откровенно, всякого, кто начинал увещевать меня, как важно «радоваться каждому моменту», ведь «они пролетят так быстро», мне хотелось хорошенько треснуть. Я не видела в этих моментах особой радости. Среди них было слишком много трудных, часто невыносимых, а порой даже пугающих. И не так уж быстро они пролетели.