«Женщина из пурпура»: как Зоя Порфирородная боролась за трон Византии, чтобы выжить

Зоя Порфирородная родилась около 978 года в императорской семье. Однако ни право рождения, ни даже статус «порфирородной» («рожденной в пурпуре» — то есть когда ее отец уже был императором) не гарантировал девушке стабильного и защищенного будущего. В Византии женщина, потерявшая мужа или отца, а вместе с ними и титул, могла в одночасье лишиться положения, имущества (которое переходило ей от главы семейства как наследство) и права на общественную жизнь, оказавшись в монастыре или ссылке, замечает византинист Линда Гарланд в книге «Византийские императрицы. Женщины и власть в Византии».

Зоя была дочерью императора Константина VIII и племянницей могущественного базилевса Василия II Болгаробойцы. Ни у одного из них не осталось наследников мужского пола, однако передавать престол женщине Константин долго не решался: в византийской политической культуре власть, идущая «по женской линии», считалась неустойчивой, поскольку брак императрицы делал правителем страны ее мужа. Лишь в 1028 году, уже на смертном одре, император выдал Зою замуж за эпарха (руководителя провинции) Константинополя Романа Аргира, насильственно разорвав его предыдущий брак и сослав его бывшую жену в монастырь. Так почти 50-летняя Зоя, до этого не покидавшая женскую половину дворца, получила венец — и с тех пор делала все, чтобы его сохранить. 

До сих пор историки спорят, кем была Зоя Порфирородная: распущенной интриганкой, какой ее позже изображали византийские хронисты, или исключительной императрицей, сумевшей сохранить свое положение в мире, где женщина, лишившаяся покровителя, быстро оказывалась в монастыре.

Ловушка византийской власти

Согласно хронографии византийского философа и летописца Михаила Пселла, замужество подарило Зое Порфирородной доступ к трону, но не гарантировало безопасность. В первые годы император Роман III, озабоченный продолжением рода, надеялся на рождение сына и проводил много времени с женой. Его благосклонность давала Зое преимущество: она могла свободно перемещаться по городу, присутствовать на собраниях Сената и даже распоряжаться средствами из казны, правда, только в рамках благотворительности. 

Однако у супругов не получилось зачать ребенка. Император тщетно искал лекарства и проводил обряды для рождения наследника. Не добившись цели, он отдалился от жены, ограничил ее расходы и погрузился в управление страной, оставив Зою без внимания. Для женщины того времени это было тревожным знаком: утрата мужского покровительства грозила потерей свободы. Михаил Пселл отмечал, что в отчаянном стремлении сохранить привлекательность и все-таки зачать Зоя занималась алхимическими опытами. Но ее главным оружием стали придворные интриги.

Чтобы сохранить свое влияние при дворе, императрица сослала в монастырь младшую сестру Феодору — та могла бы родить императору сына. Как отмечает византинист Линда Гарланд, решение Зои не стоит считать проявлением «женской жестокости»: это была распространенная практика устранения соперников, к которой прибегали и мужчины. 

Чтобы укрепить свое положение внутри византийской элиты, Зоя начала отношения с молодым придворным — Михаилом Пафлагоном, племянником влиятельного евнуха Иоанна Орфанотрофа (он заведовал личными покоями императора и был его главным советником). При дворе шептались, что императрица стала «новой Мессалиной» (имя жены римского императора Клавдия было нарицательным и означало распутную, властную женщину). Однако подобные ярлыки — лишь удобная форма делегитимации, замечает Линда Гарланд: женскую политическую инициативу проще было объяснить «развратным поведением». 

В 1034 году Роман III скончался при таинственных обстоятельствах — придворные говорили, что императора отравили недруги. Как описывал Михаил Пселл, на погребальном ложе лицо правителя было неестественно распухшим и пожелтевшим, словно от яда. Зоя мгновенно воспользовалась ситуацией: едва узнав о кончине мужа, она объявила себя правящей императрицей.

При этом она понимала, что удержать власть в своих руках ей не удастся, и решила передать трон Михаилу Пафлагону, чтобы через него влиять на политику Византийской империи. Как замечает Линда Гарланд, Зоя Порфирородная действовала в системе, которая требовала, чтобы «носителем» венца был мужчина. Если его не было рядом, женщина оказывалась в зоне риска: Сенат мог либо сослать ее в монастырь, либо выдать замуж за собственного кандидата, и уже тот сослал бы ее в монастырь (так часто делали новые императоры, женившиеся на вдовах прошлых правителей), чтобы выбрать себе жену самостоятельно.

Зоя Порфирородная и Михаил Пафлагон тайно обвенчались всего через несколько часов после смерти Романа III, и Зоя провозгласила молодого мужа императором Михаилом IV. На рассвете двор преклонил колени перед четой — женщина сидела на троне рядом с новым правителем, облаченным в золотые одежды, с венцом на голове. Пселл, очевидец событий, язвительно замечает: «Чего только ни сделает влюбленная императрица для своего избранника!» Как пишет Гарланд, таким образом хронист лишь обесценил стратегию и субъектность императрицы, превратив ее политический ход в романтическую слабость. Между тем для Зои это был шаг, который закреплял ее положение при дворе — пусть и ценой зависимости от нового мужа.

Однако игра Зои Порфирородной обернулась против нее: получив власть, Михаил IV отстранил жену от дел двора, опасаясь, что императрица убьет его, если он станет ограничивать ее свободу, как предыдущий муж. Под предлогом безопасности император фактически держал супругу под домашним арестом: Зое запрещалось встречаться с кем-либо без ведома начальника стражи, ее покои постоянно стерегли. Семь лет правления Михаила IV Зоя провела в унизительной изоляции. 

И все же, когда в декабре 1041 года Михаил IV умирал, она оказалась рядом и даже согласилась по его просьбе усыновить племянника — Михаила Калафата — в качестве наследника. 

Между ссылкой и троном

Молодой Михаил V Калафат, взойдя на престол благодаря приемной матери, вскоре решил править самостоятельно. В ночь на 19 апреля 1042 года он обвинил Зою в заговоре, приказал схватить 64-летнюю женщину и тайно перевезти ее на остров Принкипо в Мраморном море (сейчас остров Бююкада) — место, куда отправляли неугодных знатных особ. 

Как пишет профессор истории Византии Манитобского университета Джон Уортли, ссылаясь на хроники Иоанна Скилицы, Михаил оклеветал благодетельницу — назвал ее отравительницей предыдущих правителей. Стражникам было велено по пути всячески оскорблять императрицу, чтобы та больше не пыталась вернуться к власти. На острове Зою постригли в монахини.  «Вчера ты — «владычица ромеев», сегодня — бесправная монахиня, чье существование зависит от милости чужих людей», — описывает ее положение Гарланд.

Сослав Зою, узурпатор слишком рано праздновал победу. Уже утром 19 апреля в Константинополе вспыхнул народный бунт. Горожане — от знати до простолюдинов — возмутились дерзостью самозванца, посмевшего низложить порфирородную представительницу императорского рода. Как пишет Джон Уортли, на улицах скандировали имя Зои и требовали посадить на трон ее и Феодору, много лет проведшую в заточении. Как пишет Линда Гарланд в книге «Взгляд смотрящего: Византийские имперские женщины и их публичный образ», на улицы выходили даже простые женщины, которые обычно не выступали с активной политической позицией, и кричали: «Где же [Зоя]… та, которая одна благородна сердцем и одна прекрасна?» По словам Михаила Пселла, за три дня волнений погибли сотни людей, в конце концов восставшие ворвались в главную резиденцию императора и потребовали свержения правителя. Михаил пытался бежать, но его схватили, ослепили и отправили в монастырь.

Зою вернули с острова и с триумфом ввели во дворец. Из монастыря доставили и Феодору, с которой великодушно примирилась Зоя, и провозгласили второй императрицей. Константинополь ликовал. Впервые в истории Византии власть официально оказалась в руках двух женщин одновременно. Зоя и Феодора, последние представительницы легендарной династии, казалось, одержали верх над превратностями судьбы.

Две императрицы

Вскоре выяснилось, что совместное правление сестер держалось на хрупком мире, а давняя вражда никуда не исчезла. К тому же византийская элита, согласившаяся возвести дочерей Константина VIII на трон, чтобы успокоить народные волнения, скептически относилась к женскому правлению. Современник событий Михаил Пселл писал, что ни Зоя, ни Феодора «по складу ума не годились для царской власти», путая «женские гаремные пустяки с важными делами государства». Однако византинист Линда Гарланд считает его необъективным.

Сестры просто не успели проявить себя как правительницы, так как Сенат почти сразу после их восшествия на престол решил выбрать нового базилевса. Меньше чем через два месяца после возвращения Зоя решила укрепить свое положение традиционным способом — разделив трон с новым супругом. По словам Джона Уортли, был созван особый совет, где Зоя совместно с Сенатом выбрала себе в мужья аристократа Константина Мономаха, который долгое время служил в столичных и провинциальных органах управления Византийской империи. 11 июня 1042 года 64-летняя Зоя сочеталась с ним браком, в третий раз примерив венец невесты. На следующий день Константина IX торжественно короновали. Феодора сохранила титул лишь номинально.

На этот раз брак Зои оказался удачным. 42-летний Константин IX проявил к супруге должное уважение: он оставил за Зоей императорский титул, официально признавая ее статус, и часто обсуждал с женой вопросы управления страной, пишет Михаил Пселл. Зоя же теперь не стремилась лично вмешиваться в государственные дела. Даже когда во дворце появилась фаворитка Константина, Мария Склирена, императрица не стала с ней бороться. Хронист Пселл отмечал, что в Зое, «измученной многочисленными бедами и вошедшей в возраст, которому чужды подобные чувства», не осталось ревности. 

Понимая, что она не оставит потомства и на ней пресекается двухвековая Македонская династия, императрица вернулась к благотворительности: щедро жертвовала средства для строительства храмов и школ для детей бедняков. В 1050 году императрица умерла, раздав свое наследство малоимущим. 

Наследие «рожденной из пурпура»

Зою Порфирородную пережили ее третий муж Константин IX и сестра Феодора. Последняя в 1055 году ненадолго заняла престол, когда умер ее зять, и стала последней женщиной во главе Византии на долгие десятилетия. С ее смертью в конце 1050-х прервалась и династия, за продолжение которой так боролись предыдущие императоры, а страна погрузилась в смуту.

Наследием Зои Порфирородной стала ее история — женщины, трижды восходившей на вершину власти и каждый раз рисковавшей потерять свободу. Французский историк Шарль Диль назвал жизнь Зои «безусловно одной из самых пикантных, какие только сохранились в византийских летописях». При этом замечал, что сквозь скандальные подробности проглядывает другой мотив — отчаянное стремление Зои защитить свою свободу и жизнь. 

Именно поэтому, подчеркивает Линда Гарланд, о Зое нельзя говорить как о «распутной интриганке». Этот стереотип во многом создан хронистами, которым было удобнее объяснять политические действия женщины отсутствием морали. В реальности же Зоя Порфирородная выживала так, как позволял ее век: через брачные союзы и борьбу за легитимность собственных решений.

Ее мозаичный лик в храме Святой Софии (сегодня мечеть Айя-София) и поныне взирает на потомков, напоминая о драматической судьбе «императрицы из пурпура», которая сумела отстоять свое место на вершине власти.