«Клиентка крематория»: почему литераторы XVI века не прощали женщинам старость

Пожилая женщина по-прежнему вызывает отвращение и насмешки. На южной башне собора Байе можно прочесть надпись, выгравированную в ту эпоху об Изабелле де Дувр. Автор сокрушается, что вместо сотни старух похоронена была лишь одна:

Quarte dies paschale erat
Que jacet hic vetule venimus exequias
Leticie diem magis amissise dolemus
quam centum tales si caderunt vetule

(Лат. Был четвертый день Пасхи,
и вот, мы пришли на похороны старухи,
но день утраты радости мы оплакиваем сильнее,
чем если бы пали сто таких же старух.
— Перевод Г. Зельдовича.)

Именно к этой традиции восходит Франсуа Вийон, когда в «Жалобах прекрасной Шлемницы» скорбит о том, что старость разрушает женское тело. Его предшественники были многочисленны, но он затмевает их всех. То, что плохая литература прячет за пустыми словами, он показывает без прикрас.

Вийон любил женское тело.

А женский лик, такой пригожий,
И тело свежее, как май…

В поэме «Большое завещание» он с отвращением представляет себе, что тело это может разложиться в земле — он бы предпочел видеть, как оно «взойдет живым на небо». Все с той же печалью он предрекает одной равнодушной красавице ее грядущее увядание:

Все сушит время, все!
Красы исчезнет флер,
И станешь ты сама как темная кора. <…>

Остыну я, старик. Ты сморщишься, стара.

В знаменитых «Жалобах прекрасной Шлемницы» жестокость описания смягчена нежным сочувствием. Вийон очень любил свою мать: «Я женщина убогая, простая». Возможно, потому он и не смотрит на увядающую женщину со стороны — холодно, отстраненно, — но дает ей самой заговорить. Пожалуй, он понял и это: быть болезненным разрушение может только тогда, когда человек его ощущает.

Как выглядела я нагая
(Чем стала я, какой была я!).
Вот на себя смотрю сама:
В морщинах, страшная, худая —
От жалости сойдешь с ума.

В то время как большинство писателей, говорящих о стариках, даже не удосуживаются по-настоящему вглядеться в них, образ, созданный Вийоном, поражает своей точностью:

Повисший нос стал крючковат,
В ушах торчит щетина грубо,
И щеки дряблые висят,
Усохли сморщенные губы.
Красы девичьей нет в помине!

Это не аллегория; это точный, индивидуальный портрет, и в то же время он касается каждого. В образе этой увядшей женщины поставлено под сомнение само человеческое существование. Старость — не просто удел других, она подстерегает каждого из нас точно так же, как ту прекрасную молодую женщину, чьи сожаления предвосхищает Вийон; нам суждена старость. Стихотворение Вийона исключительно глубоко как раз потому, что он это осознал.

* * *

В XVI веке, тогда как в деревне цивилизация остается повторяющейся и консервативной, в итальянских городах продолжает развиваться ранний капитализм, который постепенно проникает и в другие городские центры; вместе с ним приходят торговля, фабрики и финансовые сделки. Это новое процветание открывает путь к грандиозному культурному скачку — в науке, литературе, искусстве, технике. В этом расцвете проявляется множество разных течений. Возрождение не отказывается от средневековых традиций — оно все еще живет в страхе перед Антихристом и Страшным судом. И в то же самое время оно стремится утвердить новый, гармоничный образ человека. Гуманизм, восстанавливая античное наследие, пытается синкретически соединить его с евангельским учением; христианству хотят придать вкус любви к жизни и красоте. Такова, в частности, задача Эразма, предложившего учение «о нравственности и благопристойном поведении».

Один из своих «Коллоквиев» Эразм посвящает старости; он описывает примерного старца: в 66 лет у того ни морщин, ни седины, ни очков, а цвет лица румяный; прочие, те, кто вел распущенную или бурную жизнь, выглядят рядом с ним как его отцы. Венецианский патриций Корнаро подхватывает эту тему: благоразумная жизнь ведет к достойной старости. В трактате «Рассуждения о трезвой и умеренной жизни» он приводит в пример самого себя. Оба сочинения — прежде всего оды добродетели: авторы утверждают, что в преклонном возрасте она вознаграждается здоровьем и душевным покоем.

Что касается самой старости, то литература XVI века отнюдь не становится к ней снисходительнее, чем в прежние столетия. Средневековье презирало человеческую оболочку — особенно отвратительной оно считало ее у стариков. Возрождение же воспевает телесную красоту: женское тело превозносится до небес. На этом фоне безобразие стариков воспринимается как нечто еще более отталкивающее. Никогда прежде уродство пожилой женщины не осуждали с такой остервенелостью. В XVI столетие мизогиния проникает из Средневековья, но ее подпитывает и влияние античных авторов, особенно Горация. Засилье петраркизма в поэзии порождало ответную реакцию в виде бурлеска и сатиры. Эти причины вместе объясняют и то, почему в то время тема пожилой женщины фигурирует так часто, и то, какой характер она приобретает. 

Прибегавшие к этому образу писатели испытали сильное влияние пьесы Рохаса, в которой он в 1492-м описал современное ему испанское общество; речь идет о «Селестине». Именно в этой пьесе пожилая женщина впервые появляется в качестве главной героини; по традиции, это сводня, но образ ее неизмеримо более масштабен, чем все прежние. Героиня — бывшая проститутка, склонная к сводничеству; корыстная, коварная и похотливая, она ведет игру и не чурается колдовства. В ней сосредоточены все приписываемые пожилым женщинам еще со времен Античности пороки. И хотя она предельно изворотлива, в финале ее ожидает суровое наказание. Французский театр тоже, хоть и с меньшим блеском, черпает вдохновение в этой теме: старые сводни и куртизанки встречаются у Жоделя, Одета де Турнеба, Лариве.

Эразм вполне отчетливо выражает антифеминистскую предвзятость в отношении пожилых женщин. Осуждать того, кто до самой старости позволяет себе дерзость помыслить о любви, для моралиста вполне в порядке вещей. Но для гуманиста беспричинная злоба, которой он пышет, удивительна. У него читаем: «Еще забавнее, когда дряхлая старуха, труп трупом, словно только что с того света воротилась, то и знай повторяет: «Светик мой» <…> выставляет напоказ свои увядшие, рыхлые груди, криками, визгом подстрекает уснувшее вожделение». Посреди этой груды клише все-таки возникает новая тема: яркое несоответствие между тем, как старую женщину видят окружающие — отвратительным созданием, — и тем наслаждением, которое ей доставляет жизнь. Эразм упрекает ее в этом несмотря на то, что сумевших не потерять вкус к жизни мужчин принято за это хвалить.

То же отвращение испытывает Клеман Маро перед женщиной, жаждущей любви:

…Не хочешь, старая, послушать, отчего
Я не смогу любить твои морщины?

И он действительно пускается в продолжительные объяснения. Говорит об «уродливых грудях» пожилой женщины, чей отталкивающий портрет создает, изображает ведьму, «жуткую старушку». Теми же чувствами делится и Филипп Депорт в «Презрении к даме, что состарилась»:

Ты прелестью гадкой своей
<…> Решила разжечь мою страсть.

Пожилую женщину охотно унижают, сравнивая ее с женщинами помоложе. Д’Обинье прекрасным волосам своей возлюбленной противопостав ляет «лишайный парик» старухи.

Почему Дю Белле возвращается к этим темам в «Старой и молодой возлюбленной»? Он только что опубликовал свой успешный сборник, вдохновленный Петраркой, — «Оливу», где прославлял женщин и любовь. Тем удивительнее, что вслед за этим он пишет злобную диатрибу, обращенную к старухе:

Старуха — гляньте на урода,
Грех человеческого рода,
Та, что (коли не лжет мне свет)
Была девчонкой юных лет.

Первая причина — литературная: Дю Белле устал от царившего тогда во Франции петраркизма, который сам же и развивал; теперь он пишет в нарочито противоположной тональности. В Италии, где он провел какое-то время, ему, вероятно, доводилось читать памфлеты местных поэтов, обрушивавшихся на престарелых дуэний — женщин, сопровождающих и опекающих молодых девушек, — и поэт оказался под их влиянием. Возможно, одна из таких женщин действительно оказалась помехой в его любовных делах. Для поэтов дуэнья — фигура двусмысленная и отталкивающая: ее упрекают то в том, что она сводничает, то в том, что мешает любви.

Больше прочих достанется бывшей проститутке. Если она все еще претендует на любовь, то вызывает отвращение; если же ударяется в благочестие — ее обвиняют в лицемерии. Дю Белле также написал жестокое и реалистичное стихотворение о престарелой римской куртизанке. Она рассказывает о своей жизни, об угасании красоты, о бедности и болезни:

Дама, о старость,
Как почка в камнях,
Подагра в ногах и рубцы на руках.

Тем не менее поэт обрушивается на нее с обвинениями:

Ты сводня и колдунья,
Ханжа и лицемерка.

Не кроется ли за этим поэтическим остервенением против престарелых проституток сексуальная озлобленность? Можно предположить, что так оно и есть. Во всяком случае, стоит отметить, что любовь в старости — будь то мужская или женская — вызывает отвращение. Но если речь идет о мужчинах, то осуждению в литературе подвергаются богачи, покупающие удовольствия за золото; а вот среди женщин травят тех, кто опустился на самое дно, кто продает свое тело. И если в первом случае о причинах этого презрения догадаться нетрудно, то во втором они куда менее очевидны. Вполне ясно, что связано это с какого-то рода фрустрацией.

Античность и фольклор часто усматривают в старой женщине ведьму: Рабле изображает сивиллу из Панзуста, она «старушонка, жалкая, бедно одетая, изможденная, беззубая, с гноящимися глазами, сгорбленная, сопливая, на ладан дышавшая».

Наконец, пожилую женщину уподобляют смерти. Сигонье пишет:

Дышащая мумия,
В глазах ее безумие.
Видна вся анатомия
Клиентки крематория.

Портрет живой смерти, портрет мертвой жизни,
Зловонная падаль, лохмотья из гроба,
Исклевана вороном злая утроба…

Нечасто в XVI веке можно услышать голос в защиту старости. Тем не менее Пьер Ле Луайе — наряду с одой, в которой он говорит о том, сколь позорно любить старуху, — пишет пронизанные сочувствием к женской старости строки:

На яблоко старость похожа:
Сладка и целительна тоже.

Яблоко тем совершеннее, чем оно морщинистей; то же и со старой женщиной. Франсуа Юло «беззубую, жалкую и несчастную старуху» противопоставляет «старой даме чести»,

…чьи несравненные черты
Достойны юной красоты,
Пред ней главу мы преклоняем,
За добродетель почитаем.

Но Юло лишь хотел отделить пожилую даму высокого круга от презренного стада старух, запятнанных либо дурной репутацией, либо нищетой. Только один автор по-настоящему встал на защиту пожилых женщин — Брантом в своих «Жизнеописаниях галантных дам». То, что они все еще могут получать удовольствие от любви, он считает нормальным и утвержда ет, что некоторые остаются прекрасными и любимыми и после 70 лет.