По стопам Кафки и Сильвии Плат: роман-путешествие турецкой писательницы Тезер Озлю

В три часа ночи, проснувшись (так как у меня впервые появились часы, которые идут правильно, я постоянно на них смотрю), я подумала, что у меня хотя бы есть слова, чтобы преобразить боль. Но что делают другие со своими страданиями, переживаниями, бессонными ночами, надеждами и безысходностью?

Я поднимаю алюминиевые жалюзи, и свет югославского дня наполняет эту бело-голубую комнату. Вчера вечером я стала первым постояльцем, занявшим этот номер. 

Солнце греет. Я недалеко от города Ниш. Я единственный гость в этом большом новом отеле. К вечеру приедут другие. 

Передо мной, за цветами террасы, тянется трасса E-5. К вечеру усталые путники выйдут из машин. Все они знают, куда едут и откуда. Они умоются, поедят, лягут спать. У них не будет сил любить, думать, читать или писать. 

Мне нужно отдалиться от себя. Я медленно спускаюсь на террасу. Сначала сажусь в полутень. Официант приносит кофе и минеральную воду. Затем я пересаживаюсь за столик в первый ряд, рядом с геранью. Хочу видеть окрестности и дорогу. Солнце то ныряет за летние облака, и тогда дует прохладный ветер, то вновь сияет, обжигая кожу. Солнце — должно быть, величайшая из сил. Сильнее меня. Но без моей собственной силы я не смогла бы ощутить его мощь. И вот я сижу за вторым столиком у лестницы, ведущей на террасу, и пишу. 

Передо мной — пшеничные поля. 

Затем я перевожу взгляд и мысли на отель. И снова возвращаюсь к пшеничным полям. Пшеница скошена. У дороги она сложена в скирды. 

С детства я не могла вдоволь насмотреться на скирды пшеницы. В детстве, в прохладные летние дни на высоких плато, я каталась на молотилках, дробящих пшеницу. Я с восхищением смотрела на золотистые зерна. Тогда пшеничные поля были моими морями. Моими городами, бульварами. Моими железнодорожными путями. 

Время от времени официант подходит и говорит со мной. Или с самим собой. Не знаю, насколько его слова достигают меня. 

По лестнице, ведущей на террасу, поднимается пара. Мужчина слегка придерживает женщину за талию. На террасу этого нового отеля, где я остановилась в номере сто три накануне вечером, чтобы подумать. 

Я не спала всю ночь. После путешествия в тысячу сорок один километр я перешла естественный предел усталости и старалась достичь обычной дневной усталости в глубине ночи. Затем — покоя, а за покоем — сна. За всю жизнь я ничего так не ждала, как сна. Только в те дни, когда бессмысленность и боль достигали бесконечной случайности, я спала глубоким, долгим, изнуряющим сном. Пока не просыпалась усталой, без желания, без надежды. 

Теперь здесь, под югославским небом, перед пшеничными полями, уходящими к Стамбулу вдоль шоссе, превращая внутренние чувства в слова или делая внутренние слова видимыми, я пытаюсь восстановить естественную связь с жизнью, мир, созданный мной самой, дистанцию, которую я выстраиваю, не позволяя внешнему миру ранить меня, пытаюсь вновь обрести прежнюю сбалансированную боль жизни. Я еще не достигла естественной дневной усталости. Я отпускаю себя. На мгновение откидываюсь назад. Закрываю глаза. Чувствую тепло. Ветер сдувает бумаги. Я их поднимаю. Снова беру ручку. Усталые рабочие, едущие из Германии в Турцию, сидят у пшеничных полей вдоль E-5, пытаются отдохнуть. Им это не удастся. Они никогда не смогут отдохнуть. Даже их смерть не будет отдыхом. Это люди, у которых отнята и жизнь, и смерть. У них нет хозяев. Кроме денег, машин и обносков из больших магазинов, у них нет ничего за пределами их израненного внутреннего мира. Этой ночью первой гостьей номера сто три нового отеля, лежа в своей усталости, глядя на пустую вторую кровать напротив, я словно ощущала чье-то дыхание и глубокий сон. Я думала о счастье тех, кто спит глубоким сном. Или это она спала? Разве мы не приехали в отель вместе? Нет, я одна. Кроме мучительной зубной боли, что дает о себе знать уже пять дней, со мной ничего нет. После многодневных головных болей. Головные боли — часть меня. Я привыкла жить с ними. Но как может человек, который за последние четыре дня перелетел из Берлина в Гамбург и в тот же день вернулся поездом из Гамбурга в Берлин; который, поспав четыре часа, отправился с Восточного вокзала в Прагу; который всю ночь, лежа между сном и явью, смотрел на нее, курящую напротив, бродил по Праге весь день, вечером выехал, ночью прибыл в Вену, проехал путь Вена — Загреб — Белград и добрался до Ниша, — как этот человек может вынести настолько невыносимую зубную боль?

Долгий сон в Вене, возможно, и снял бы усталость, но к жизни бы не вернул. Покинув отель, бесцельно бродила по улицам. Шесть часов просидела в кафе. Днем, уже довольно поздно, ты пришла. 

— Чуть не прошла мимо тебя, — сказала ты. 

Теперь ты видишь пшеничные поля у трассы Е-5. Студенты собирают урожай на полях. Они держатся за руки, образуя круг. Поют песни. В руках — красный флаг. Утром ты видела этот красный флаг у поля. Думала, это предупреждение для усталых турецких рабочих за рулем, не связывала его с политикой. 

В югославский день, напоминающий прохладные летние дни на высоких плато, ты чувствуешь себя хорошо. Лучше, чем могла бы. 

Мы выходим из кафе на Кёртнер Ринг. На широкой пешеходной улице садимся в другом кафе. Я стараюсь не замечать перемен в Вене. Но невольно вижу величие и пышность зданий. 

Воспоминания сами себя растравляют. Какие чувства вызывали эти великолепные здания в том первом европейском городе, куда я приехала? Чувства, чувства, чувства. Оставь города, их величие, их бедность, оставь дороги, вокзалы, людей, чужаков, любимых, детство, умерших в далеких краях, оставь, оставь, оставь всё то, что гложет тебя внутри. Смотри, куда уходит небо. В какие времена. В какую бесконечность. Иди. 

Спустя двадцать один час после приезда, покидая Вену, я вижу на перекрестках оживленных трасс чернокожих людей из далеких и бедных стран, продающих газеты, и они снова рождают во мне боль. Трудности их жизни, бедность, что загнала их в Центральную Европу, вызывают гнев из-за незаслуженно полученного счастья и комфорта. Противоречия так переплетены, что их не разрешить ни уходом, ни отставанием. Они растут. В глубине гнева, в боли беспокойства. 

Часы на дороге показывают семь. Долгий день еще не дошел до ночи, даже не приблизился. 

Она просит найти на карте города улицу, по которой мы едем. 

Я не разбираюсь в картах. И не хочу иметь с этим городом ничего общего. Более того, мой отель находится в весьма понятном месте. Прямо напротив боковой стены Южного вокзала. Три дня назад я проехала путь Берлин — Гамбург — Берлин, Запад — Восток — Прага — Вена, и теперь собираюсь покинуть этот город. Я стараюсь стереть впечатления, которые он на меня производит, а меня просят найти на карте улицу, по которой мы едем. Какая улица? Какой город?

«Эти люди стремятся к одной вещи — к свободе. К независимости личности перед лицом неразумных оков общества». 

Чувствовала ли ты это в жизни, в ее мгновениях? Свою независимость, возможность жить хотя бы для себя. Не разрушая, не раня, не уставая, не сдаваясь. Есть ли другой способ примириться с жизнью?

Мы четыре раза возвращаемся по той же дороге. На дорогах ремонт. Я забираю чемодан из отеля. Мы выезжаем. Часы показывают семь. За двадцать один час в городе ты поспала, позавтракала, выпила чаю и шесть порций рома, ты счастлива, ты ничего не восприняла у этого города, ты не считаешь, что вернулась сюда, ты уезжаешь, не получив ни одного впечатления. Ты ни с кем не говорила. Приехала и уезжаешь. 

Мы проезжаем через леса, деревни. Последние лучи дня отражаются на кукурузных полях. Ты вспоминаешь перевод рассказа, сделанный много лет назад. «Кукурузное поле» Павезе. 

«Всегда найдется улица еще пустыннее. Иногда я останавливаюсь, чтобы посмотреть на такую улицу. Потому что в этот момент, в своей потерянности, я будто не узнаю ее. Солнца, легкого ветра или чуть иного оттенка пастели, окрашивающей небо, достаточно, чтобы не знать, где я». 

Едем. Едем. Едем. Едем. Молча. Свет дня давно угас. Темнота. Мы пересекли границу. Ночь продолжается. Вместе с дорогой растет усталость. Тысячелетняя усталость. Пока мы не останавливаемся неподалеку от Загреба, под высокими зданиями, где на площади припаркованы другие машины. 

— Здесь я буду спать, — говорит она. 

Я здесь ни за что не смогу уснуть. Прошло восемнадцать часов с тех пор, как я оделась, и всё это время я сижу. Мне нужно раздеться. Я могу вырвать глаза из орбит. Выдернуть волосы, выплюнуть больной зуб, оторвать затекшую шею, голову, уставшую от мыслей. 

Я на вершине, в одиночестве, на самом краю. Не могу спуститься. Не могу жить. Не могу умереть. 

Она вела машину без остановки девять часов. Путешествие в себя. Желание достичь своих глубин. Под невыносимым давлением тревоги двадцатилетнего возраста, которую невозможно утолить. (Но почему я, в свои сорок, все никак не завершу путешествие в себя?) Не завершай, не завершай. В двадцать лет человек либо принимает неразумный порядок общества, либо просто существует. Он не хочет приспосабливаться, он хочет быть. Он едет. Испытывает границы. Я тоже еду. Я еще не встретила ничего, к чему бы смогла приспособиться. 

Она откидывается на сиденье. Запрокидывает голову. Зажмуривается. Окна высоких зданий темны. Горят только уличные фонари. И фары машин, едущих по Е-5. 

На террасе отеля у Е-5, где я единственная гостья, я заказываю еду. Так как с воскресенья я проехала по маршруту Берлин — Гамбург — Берлин, Западный Берлин — Восточный — Прага — Вена — Загреб — Белград, через ГДР, Чехословакию, Австрию, Югославию, и добралась до этого отеля у границы Болгарии, достигнув крайнего оживления из-за чрезмерной усталости, я прикладываю усилия, чтобы что-то поесть. 

Чтобы вновь устать.