«Пиши звуки»: как Габриэль Пикабиа формулировала принципы абстрактного искусства
Осень 1909 года. Вернувшись из свадебного путешествия по Испании, молодожены переезжают на другой берег Сены: друг семьи предлагает им занять квартиру на улице де Лилль. Эта улица тянется параллельно реке от улицы Святых Отцов до Дома инвалидов. Габриэль довольно быстро понимает, что переезд был ошибкой. Эта маленькая квартира в зажиточном районе тесновата для них — как будто надеваешь новые кожаные ботинки в первый школьный день, все лето пробегав босиком по мягкой траве. Мысль о том, чтобы походить на семью, не вдохновляет ни Габриэль, ни Франсиса, даже если в итоге им придется смиренно играть эту роль.
Они скучают по Монмартру, со всей его грязью и деревенским ритмом жизни. Чтобы добраться до мастерской и поработать, Франсису каждый день приходится ехать на другой конец Парижа. Иногда он не возвращается домой. Правда, проводит ночь не в мастерской и не у любовницы. Вернувшись из Барселоны, Франсис стал ходить в опиумные притоны на окраине Монмартра, где часы пролетают, как секунды. Габриэль остается совсем одна — ни соседей по «Вилле искусств», ни берлинских друзей; рядом нет даже той, чье отсутствие, казалось, в принципе не может ее огорчить, — матери. Хотя Габриэль легко могла дойти до улицы Сен-Жак и возобновить контакт с Венсаном д’Энди, ее бывшим преподавателем. Могла бы вести какие-нибудь занятия в школе Канторум или даже вернуться к сочинению музыки. Но Габриэль ничего такого не делает. Для других эта женщина готова свернуть горы, но для себя не в силах даже толкнуть дверь.
Так что Габриэль выполняет взятую на себя миссию: снабдить мужа новыми идеями, которые помогут изменить его художественный стиль. Пока Франсиса нет дома, Габриэль собирает статьи из журналов, изучает книги и каталоги, погружается в историю музыки и живописи. Она делает заметки, перечитывает свои старые конспекты и выстраивает концепцию.
— Пиши звуки! Франсис, ты должен писать звуки! — объясняет ему Габриэль.
Франсис Пикабиа прислушивается к ней и вспоминает, что недавно почивший Поль Гоген, чье влияние на молодое поколение колоссально, говорил так: «Цвет — как звук, там все те же вибрации».
День ли, ночь — Пикабиа курит и работает, а Габриэль с округлившимся животом будто восседает у него на плече. Словно умная ручная птица — иногда даже пугающе сообразительная. Она комментирует — он уточняет; он пробует — она сомневается. Вместе они живут словно в необычном королевстве, где их умы, сплетаясь, образуют бесчисленные комнаты — опьяненные от восторга, они спешат туда, словно дети в запретные места. В романе «Караван-сарай» Пикабиа описывает свою жену как одну из умнейших женщин, которых ему когда-либо доводилось знать. Они сметают между собой все границы, и разум Габриэль становится хранилищем материала, который нужно разместить на холсте. Радость и энергию от творческого процесса омрачает недовольство художника результатом. Он переделывает, пишет заново — он живет в этих картинах. Пикабиа хочет избавиться от репутации звезды импрессионизма и старается не привлекать к себе внимания; мир, в котором они обитают вдвоем с Габриэль, — словно убежище, спасение от бесконечного шума его прежней славы. Пара почти не выходит в свет. Оживленно изобретая новую живопись, они забывают, что родиться предстоит не только ей. Да, Габриэль беременна, но их все еще двое, им пока никто не мешает. Франсис по-прежнему живет на два дома, без малейших угрызений совести отправляясь в свою опиумную страну, пока жена собирает для него теоретическую базу, которой ему не хватает для прорыва.
Через несколько недель долгих разговоров Габриэль наконец смогла сформулировать волнующий их вопрос простыми словами:
— Вы признаете музыку: мир, которым правят звуки. Так почему бы не признать мир, где правят цвета и формы?
Иначе говоря, если современные композиторы создают абстрактную музыку, почему бы художникам не последовать их примеру? Этот вопрос не останется без ответа. И ответ получит название «Каучук». Это картина размером 47,7 см в ширину и 61,5 см в высоту. Смесь гуаши, акварели и туши на картонном холсте. Здесь изображены разноцветные формы и черные пересекающиеся круги, слоями наложенные друг на друга в самом центре картины.
Франсис Пикабиа выставляет ее в июне 1909 года, вернувшись из свадебного путешествия по Испании. Впервые за всю историю художник пишет картину, которая ничего не изображает. До Пикассо. До Кандинского.
Благодаря музыкальному мышлению Габриэль Франсис Пикабиа пишет «Каучук» и создает одну из первых абстракционистских картин. А то и вовсе первое абстрактное произведение в истории искусства, как утверждают некоторые исследователи. Сама того не подозревая, а главное, нисколько не претендуя на эту роль, Габриэль становится героиней первого плана в мире искусства и оказывает на Франсиса Пикабиа глубокое освобождающее влияние. Кажется, будто в эти пару лет влияние Габриэль Бюффе на творчество Пикабиа было сильнее, чем когда-либо.
В современной истории искусства первым произведением абстрактной живописи принято считать акварель Кандинского 1910 года. Без названия. Но, по сути, не так важно, кто — Пикабиа или Кандинский — написал первую абстракционистскую картину. Самым верным здесь будет согласиться с Карлом Рурбергом, который утверждал, что абстракционизм забил ключом сразу в нескольких местах одновременно, причем художники ничего не знали о своих единомышленниках: у Делоне и Купки он прорвался в Париже, у Кандинского — в Мюнхене, а у Михаила Ларионова — в Москве.
17 января 1910 года Сена начинает потихонечку набухать, с каждым часом раздуваясь все страшнее и сильнее, пока наконец не выходит из берегов. Парижские канализации не выдерживают, по всем стокам бурлит вода, и в метро затапливает тоннели.
В тот самый день у Габриэль отходят воды, и на следующее утро, во вторник, она рожает совсем крошечную девочку, милый скукоженный сверток. Лору-Марию. В честь прабабки. Только новая Лора очень хрупка, она не унаследовала мощь мадам де Жюссьё. Лора-Мария Каталина Пикабиа вклинивается в личную жизнь своих родителей. Франсис и Габриэль понимают — правда, немного поздно, — что их больше никогда не будет лишь двое. Лора-Мария отныне несет на себе клеймо этого траура, траура по свободе, ведь чета Пикабиа не мягкосердечна даже к младенцам. К тому же они, кажется, разгневали богов юности и беспечности. Ведь уровень воды с каждым днем неумолимо растет. Этот январь принес самое сильное наводнение за всю историю Парижа, начиная с восемнадцатого века. Город буквально перевернут с ног на голову. Со складов Берси потоком уносит винные бочки — они танцуют на волнах, словно пробки, покрытые снегом. На улице Шевальре в депо Орлеанской транспортной компании автомобильные сиденья выставили на крышу — кажется, что они лежат на стальном катке. Жители города перемещаются по лестницам, гусь ком пересекая импровизированные мостики, — словно на площади Сан-Марко во время acqua alta (итал. высокая вода. — Прим. пер.). А вода поднимается все выше, она затапливает и разрушает эти мостики, унося за собой их хлипкие доски, мужчины переносят пожилых дам на спине, сажают их на «паром чики», и все, что плывет, дрейфует или хотя бы просто не тонет, — собирается, выстраивается и превращается в шаткую флотилию плотов, скользящих по воде. Усатые депутаты плывут в Национальное собрание на этих случайных плотах под ненатуральный смех какого-нибудь психопата, стоящего на мосту Альма по плечи в воде. Город словно превратился в озеро, а потом в море: Париж стал Венецией, продрогшей до костей.
Париж тонет, и Габриэль вместе с ним. Материнство, утрата собственного тела и ума, ей совсем не к лицу: она чувствует себя кроликом, которому вспороли живот, а потом наголо обрили. Что случилось с ее головой, она не знает, но ее точно кто-то забрал — возможно, ребенок. Ее мозг, ее оружие обольщения, соблазнительный аксессуар оказался затоптан младенческими ножками. Не осталось ни ума, ни памяти. Только неописуемая боль. Будто что-то сломалось с появлением этого ребенка, который ни о чем ее не просил, даже о рождении. А Сена продолжает разливаться. И все часы, равно как и все лифты города, в 22:53 21 января в один момент встают, поскольку паровой двигатель, наполнявший сжатым воз духом систему пневматических часов Парижа, оказывается затоплен. Габриэль колеблется. Словно Июльская колонна на площади Бастилии, которая, как говорят, на грани обрушения. За десять дней Париж практически полностью ушел под воду, на каждом шагу ужасаешься видам затопленного города. Вокзалы закрылись, нет ни поездов, ни путешественников. Вокзал Орсе превратился в гигантский пустой бассейн, эспланада Дома инвалидов — в квадратное озеро. Всюду царит тишина. По ночам здесь точно плавает Харон, молча правя своей медленной лодкой.
Париж и его пригороды терпят колоссальный ущерб: товар гниет, дома разрушаются, везде плавают остатки деревянных мостовых — будто кто-то разбросал по округе сотни, даже тысячи книг. Чугунный мост Сюлли, ведущий на остров Сен-Луи, смог устоять под напором воды благодаря своей балочной конструкции, река прошла на пару сантиметров ниже вершин его боковых арок, оставив на их стенках обломки, ошметки, мусор и ветки деревьев, слипшиеся в один клубок, как грязные волосы на дне ванны.
Пахнет везде отвратительно: тухлым мусором, гнилой капустой, илом и отбросами. Вся грязь Парижа выступает на поверхность, словно пот на теле больного, и город барахтается в этих жутких нечистотах. Рекламные таблички, выглядывающие из-под воды, все еще расхваливают гуталин от Marcerou, украшения марки Fix или духи Jicky от Guerlain. Они кажутся такими же нелепыми, как вечернее платье в день крушения «Титаника». В газете Le Journal des débats пишут: По безумному количеству апельсиновой кожуры, проплывающий под мостами яркими цветными пятнами в мутном желтоватом потоке воды, можно судить о роли этого фрукта в рационе парижан.
Посреди катастрофы Габриэль смотрит на своего хрупкого ребенка, выбравшего для рождения не самый подходящий момент. Наводнение — дурной знак для первенца. Ни электричества, ни водопровода. Обогреватели не работают. В зверинце Ботанического сада животные умирают от холода, и Ноева ковчега не будет: первыми затопило змей, потом от пневмонии погиб жираф, только белые медведи приспособились к внезапному потопу. Лора-Мария выжила просто чудом.