Бег Элагабала: отрывок из нового романа Виктора Пелевина «Непобедимое солнце»

Фото Getty Images
Фото Getty Images
Специально для читателей Forbes Life писатель Виктор Пелевин поделился фрагментом своего нового романа «Непобедимое солнце», который выходит 27 августа в издательстве «Эксмо»

Я знал, что в день летнего солнцестояния восточные маги, привезенные в Рим моими врагами (главным из них была теперь моя бабка Меса), только и ждут момента, когда я доведу коней до жертвенников и начну танцевать.

Мне доносили, что каждый раз, когда колесница с Камнем останавливается у алтарей, шпионы подают сигнал дымом, и в темных притонах за Тибром персидские и карфагенские мисты приносят в жертву детей и девственниц, чтобы духи мглы восстали против меня.

Трупы потом выкидывали в реку или оставляли на улице – с разрезанными жилами и выжженными на груди магическими знаками, чтобы можно было сказать (вернее, нашептать) – вот, это сделал Элагабал!

Я не боялся слухов, но опасался сил мрака. Не бывает так, чтобы боги всегда оставались на чьей-то стороне. Наш мир – их игра, и они смотрят на нас как дети на свою забаву: мальчики сшибают солдатиков, девочки баюкают кукол.

Богу можно нашептать, что он хочет крови и ужаса. Он сыграет и в такую игру – иначе зачем, спрашивается, Юпитеру метать громы, пугая кошек и старух? Кто-то разве сомневается в его превосходстве?

Я ощущал силу своих врагов как вязкую преграду на пути моего танца. Болото, замер-

зающее, чтобы сковать колесницу, как это бывает зимой в германской глуши.

В день летнего солнцестояния помешать лазутчикам, конечно, было нельзя. Как запретишь дымить очагам и трубам? Но я придумал способ обмануть своих врагов.

Шпионы полагались на увиденное собственными глазами; я же решил положиться на то, что они его не поймут.

Все видели, как я танцую у алтарей. Все знали, что это обращение к богу.

Но они не понимали, где спрятан мой танец на самом деле.

В день праздника я выводил шестерку белых лошадей, впряженную в колесницу с Камнем, и вез его через весь город. Я бежал спиной вперед, не оборачиваясь – только изредка поглядывая вниз на золотую полосу под сандалиями, стараясь не слишком от нее отдаляться.

Но мне и так не дали бы сбиться с пути. По бокам спешили телохранители, обдавая меня брызгами пота и пыхтя под тяжестью лат. Вместе с ними, честное слово, бежать было легче, потому что на мне была только тонкая мантия из шелка с несколькими золотыми знаками. Я понимал, отчего любой солдат мечтает стать императором – или хотя бы убить его.

Священные штандарты вокруг колесницы несли так, чтобы их тень падала на меня, а не на Камень – и я знал, что, пока я не накажу кого-нибудь из знаменосцев, это не изменится. Привычка угождать земной власти в людях Запада гораздо сильнее религиозного чувства. В Эмесе подобного не случилось бы никогда.

Я чуть удлинял свой маршрут, выстраивая его так, чтобы пробежать мимо Септикодиума с его прохладными фонтанами и колоннами, похожими на детские игрушки: зеленые, красные, пурпурные, пятнистые, все из редчайшего и прекраснейшего камня. Я как бы возвращался на несколько мгновений в детство. Льстецы говорили моему деду Северу, что в Риме нет храма нарядней – и были правы. Мрамор Септикодиума просто не успел еще потемнеть.

Это удивительное здание, которое так презирал мой отчим, было моим ровесником – мы родились почти одновременно. Мой каменный брат-близнец, думал я при каждой встрече. Мне объясняли, почему Север построил его – дед был солдатом, видел много битв и, как и все великие убийцы, стал под конец жизни сентиментален.

Вот, говорил он потомкам, памятник страшным войнам и жертвам, возведенный для того, чтобы люди помнили о цене, заплаченной за их безмятежную жизнь. Пусть битвы наших дней станут последними, пусть начнется эра вечного мира...

Ганнис рассказывал, что много тысяч лет назад в Египте уже строили храмы с подобными посвящениями. Но Септикодиум был юн, бесстыдно юн, совсем как римский император, и его мрамор был таким белым, что казался прозрачным. Встречаясь, мы посылали друг другу привет, и я бежал дальше в будущее.

Мне говорили, как бы в шутку, что преторианцы не простят мне этих летних упражнений – кроме своих раззолоченных лат им приходилось нести на себе множество драгоценных предметов: богатые семьи Рима с удовольствием выставляли свои сосуды и треножники на обозрение, одновременно обвиняя меня в принуждении. Но они сами требовали, чтобы их семейные реликвии несла преторианская гвардия, полагая, что таким образом ценности будут сохраннее.

– Преторианцам нельзя давать в руки столько золота, – говорили мне. – Они быстро поймут, что могут не выпускать его из рук. Это развращает солдатскую душу. Берегись, господин, тебя еще не было на свете, когда они убили Пертинакса и продали императорское звание на аукционе...

Тех преторианцев наказал мой дед Север – но отличались ли от них нынешние? Рим, говорят мудрецы, превращает каждую душу в свое маленькое подобие. Впрочем, пробегая в полдень по прекрасному летнему городу, я не видел причин бояться этого. Я думал о другом.

Иудеи открыто несли свои изукрашенные камнями семисвечники в общей процессии; христиане же боялись и скрытничали. Вернее... Как бы это назвать? Центурион преторианцев Руфус, тайный христианин, каждый раз держал перед собой один и тот же похожий на знак легиона штандарт – как бы и христианский символ, и нет.

Это была крестовина из ценного африканского дерева, на концах которой сияли три баснословно дорогие жемчужины размером с птичье яйцо – каждая была оправлена в золото и обрамлена разноцветными камнями. Всего подобных жемчужин было когда-то четыре – но одну, как рассказывали, растворил в уксусе Калигула.

Это были фамильные драгоценности известного сенаторского рода, скрытно обратившегося в христианство: центурион Руфус нес свой крест, как требует их вера, и одновременно хвастался богатством патрона. Как они говорят, богу – богово, кесарю – кесарево. И все на одной вертикальной палке. Весьма удобно и осмотрительно.

Я не преследовал этих людей. Они сами, подражая митраистам, предпочитали отправлять свой культ в тайных подземных комнатах, мечтая о будущем, где люди станут как агнцы, а храмы распятого бога уподобятся каменным облакам.

Христиане опасались меня, иудеи же нет. Мне говорили, что причина проста до смешного: все дело в моей привычке женить чужих богов между собой или выдавать их замуж за своего. Я относился к этому, конечно, как к шутке – но иудеи и христиане серьезны до безумия.

Бог иудеев неощутим и невидим. Поэтому его трудно сочетать узами брака с чем-то кроме такого же бесформенного Хаоса – но жрецов Хаоса не найти, и заключить подобный брак будет сложно. А бог христиан, напротив – высокий, красивый и статный молодой мужчина, похожий на Митру. А вдруг, говорили мне, я захочу поженить его на Венере? Или, еще хуже, Меркурии? Христианам придется воспротивиться моему самодурству, и кончится это как всегда – ареной...

Идея, конечно, была хорошей и заметно оздоровила бы нравы, но я все время про нее забывал – а вспоминал только во время священного летнего бега. Но меня в это время посещало такое количество разных мыслей и идей, что к концу своей прогулки я почти ничего из них не помнил.

Христиане – всего лишь одна из восточных сект. У нас на Востоке их много, и у каждой имеется свое объяснение мира и его недостатков. София, премудрость божия, создала демиурга, а тот в свою очередь создал всех нас, слышал я в Никомедии от врача, лечившего мне мозоли от отцовских калигул (снимать их в то время было еще рано). Творение изначально несовершенно и движется к погибели, но это не страшно, ибо плотский мир есть тюрьма духа и гибель мира станет разрушением темницы...

Да, это похоже на то великое и тайное, что я видел ночью в своем храме. Но только мисты зря подходят ко всему так серьезно и трагично. Игра, просто игра... Да и где они видели этот самый дух, кроме как в тюрьме плоти?

Отчего-то духу не слишком нравится, когда его выпускают на волю, сказал я врачу в Никомедии. В этом и ужас, ответил он.

Но в мире есть сила, пел во мне чистый голос моей юности, способная исправить все несовершенства. И эта сила – я, Варий Авит, унаследовавший империум от Каракаллы, имя «Антонин» – от философа Марка и тайную силу – от прадеда Юлия, жреца Солнечного бога.

В чем смысл моего танца? Я рассказываю создающему мир богу о том, что на самом деле происходит с крохотной катушкой нитки по имени «человек». Я танцую человеческую жизнь на своем пути через Вечный город – и прошу божественную машину о милости.