В картине «Живу — вижу» я использовал слова замечательного поэта Всеволода Некрасова, которого считаю лучшим современным поэтом.
Я его слова как бы присвоил, отнес к себе. Полностью поэтическая фраза звучит так:
Я хотя
не хочу
и не ищу
живу и вижу.
Я считаю, что эти слова — формула определенной художественной позиции, когда художник не старается специально что-то найти в окружающей жизни, чтобы осудить или воспеть, а просто живет в этом месте в это время, и окружающая жизнь сама себя ему показывает. Здесь важно не то, какой приговор выносит художник своему времени. Здесь само время получает слово, само высказывается через художника.
При такой постановке вопроса решающее значение приобретает не то, что является исключительным, необычным для своего времени, будь это нечто прекрасное или ужасное — все равно, а, напротив, самое обычное, общепринятое — то, что не надо никому доказывать, что каждому современнику кажется само собой разумеющимся.
Этот набор общих мест в каждую эпоху иной, и именно он определяет время, показывая, во что оно верит, что ненавидит, чего стесняется.
С течением времени это всегда становится ясно видно, и мы с чувством превосходства смотрим на людей прошедших эпох, принимавших за естественное и обязательное то, что для нас таковым не является.
На самом деле мы, конечно, не лучше и не умнее других. То, что сейчас нам кажется естественным, само собой разумеющимся, со временем будет выглядеть чем-то вовсе не естественным, а, может быть, и просто диким.
Мы погружены в свое время. Оно нас толкает, теребит, дергает. Мы должны постоянно реагировать, действовать, мы просто не можем увидеть себя со стороны: для этого у нас нет нужной дистанции. Дать ее может только искусство. А для меня — живопись, вернее, картина. Потому что само понятие «картина» для меня больше понятия «живопись».
Отношения между зрителем и живописью не такие, как между зрителем и картиной. Живопись — это прежде всего цвет, цветовая гармония, баланс цветовых масс. Для возникновения живописи необходимо присутствие хотя бы двух цветов. Если художник использует только различные тональности одного цвета, это уже графика, а не живопись. Но цвета, которые создают живописную среду, вовсе не обязательно должны быть дополнительными или хотя бы контрастными, как красный и зеленый, желтый и синий и т. д. Даже чуть более холодный и более теплый оттенки одного цвета могут создать необходимый живописный эффект.
Например, в классических гризайлях Яна ван Эйка белая краска, добавленная к коричневой, придает коричневому цвету более холодный оттенок. В результате, соединения двух оттенков коричневого оказывается достаточным для возникновения живописной среды.
Но чтобы рассмотреть цветовую гармонию, зритель должен находиться на некотором расстоянии от живописи. Эта дистанция нужна именно для того, чтобы зритель смог увидеть живописное произведение как нечто целое и, стало быть, существующее отдельно от него.
А поскольку картина хочет как раз обратного — чтобы зритель в нее вошел, оказывается, что интересы картины и живописи расходятся. Вернее, картина включает в себя живопись, поскольку взгляд извне — это первый и необходимый этап восприятия.
Но живопись — только элемент картины, которая может включать в себя элементы графики и даже скульптуры, как это было, например, у художников эпохи Дада, кубистов, русских и немецких конструктивистов и т. д.
В сущности, картина для меня — модель мира, единственная реальность, в которую я верю.
Окружающий мир, при всей его активности, слишком ненадежен, чтобы в него можно было всерьез поверить: все плывет, мелькает, меняется на глазах.
Только картина незыблема.
Чтобы сориентироваться в окружающей жизни, я должен обратиться к картине и спросить ее. Она отвечает, если правильно поставлен вопрос. Работа с картиной — это диалог. Не надо подсказывать, не надо навязывать. Надо внимательно слушать, вернее, видеть, что тебе отвечает собеседник. Картина показывает, как выглядит то, что я хочу понять.
Только тогда я узнаю то, что тысячу раз видел в жизни и не узнавал. Теперь это через картину обретает образ и получает имя.
Думаю, работа художника в этом и состоит: он именует.
Все остальное: давать оценки, выносить приговор — не его дело.