Радость в действии: что такое чувство агентности и как оно мотивирует сотрудников

На международном форуме «Пространство трансформации: музеи для ментального и эмоционального благополучия» в Еврейском музее и центре толерантности Александр Бьюссе, психолог развития из Женевского университета и канадского университета Лаваля и театральный режиссер, в полном зале попросил поднять руку тех, у кого есть ощущение, что они могут что-то изменить в собственной работе. Руку подняла примерно пятая часть аудитории.
Об этом ощущении — что от тебя что-то зависит — последние годы все чаще говорят психологи, нейробиологи и экономисты. В глазах бизнеса хороший сотрудник во многом похож на хороший инструмент: он предсказуем, делает ровно то, о чем договорились, не задает лишних вопросов и не выходит из строя в неподходящий момент. Любая организация, от музея до банка, втайне мечтает о таком работнике и выстраивает под него регламенты, чек-листы и отчетность. Сложность в том, что человек, которого удалось довести до состояния надежного инструмента, обычно начинает работать хуже.
Сколько стоит ощущение, что от тебя что-то зависит
Спор о том, покупается ли счастье, длится в психологии десятилетиями и дошел до публичной дискуссии двух школ. В 2010 году нобелевский лауреат Даниэл Канеман вместе с Ангусом Дитоном показал, что эмоциональное благополучие растет вместе с доходом примерно до $75 000 в год, а дальше выходит на плато: больше денег не означает больше радости. Спустя десятилетие Мэттью Киллингсворт получил другие данные: благополучие продолжает расти и после этого порога. В 2023 году они договорились: для самых несчастливых плато действительно есть, для остальных счастье продолжает расти с доходом и в потолок не упирается.
Но интереснее не сам спор, а то, что обнаружилось в процессе дискуссии. Когда Киллингсворт стал разбираться, через что именно доход связан с ощущением благополучия, выяснилось, что большую часть этой связи объясняет ответ на вопрос: насколько человек чувствует, что контролирует собственную жизнь. Получается, деньги делают нас счастливее во многом потому, что покупают ощущение влияния — возможность выбирать, отказываться, не терпеть лишнего. Зарплата важна, но работает она как посредник агентности.
Агентность можно спутать с уверенностью в себе, но это совсем другой термин. «Я верю, что справлюсь» — условная уверенность, связанная с навыками и оценкой своих сил перед конкретной задачей. Агентность лежит глубже: это ощущение, что мои действия вообще на что-то влияют, что я не наблюдатель за собственной жизнью. Можно быть прекрасным специалистом, уверенным в каждом своем выборе, и при этом не чувствовать агентность, когда кто-то другой решает за тебя, что, как и зачем ты делаешь.
Почему начальник живет дольше курьера
Что бывает, когда этого чувства долго нет, хорошо видно по одному из самых известных исследований в эпидемиологии. С конца 1960-х британский ученый Майкл Мармот наблюдал за здоровьем тысяч государственных служащих в лондонском Уайтхолле. Выяснилось, что чем ниже статус человека, тем выше у него смертность, причем от самого широкого круга причин. Курьер умирал заметно раньше начальника, и привычные факторы, вроде курения, давления и холестерина, объясняли лишь часть этого разрыва.
Что объясняло остальное? Перебирая возможные причины, команда Мармота вышла на самостоятельность — то, насколько человек сам решает, что и как ему делать на рабочем месте. Низкий контроль оказался одним из ключевых факторов, связывавших должность и риск сердечно-сосудистых заболеваний и психических проблем. Позже консультанты McKinsey, пересказывая эти данные бизнесу, сформулировали практический вывод: организациям стоит специально выстраивать барьеры против микроменеджмента, потому что отнятая у человека самостоятельность обходится в буквальном смысле годами его жизни.
Ответ на вопрос, почему отнятый контроль так разрушителен, дали уже нейробиологи. Профессор Эми Арнстен показала, что даже слабый стресс способен почти мгновенно гасить префронтальную кору — самую молодую область мозга, отвечающую за рассуждение, планирование и рабочую память. Но выключает ее, как выяснилось, не любой стресс, а в основном неконтролируемый. Когда человек чувствует, что от него что-то зависит, ровно та же стресс-нагрузка переносится иначе. Губительным стресс делает именно бессилие.
Нейробиолог из Института перспективных исследований мозга МГУ Ольга Ивашкина называет эту картину «почти механической». Стресс заливает префронтальную кору катехоламинами — норадреналином и дофамином, — а ее работа зависит от их дозы. Умеренное повышение сопровождает переживание контроля и кору даже улучшает; высокое соответствует ощущению неуправляемости и кору гасит.
Контроль в этой картине работает как самостоятельная физиологическая сила: префронтальная кора, распознавая у человека способность повлиять на ситуацию, тормозит стволовые структуры мозга, отвечающие за стресс-реакцию. «При сопоставимом уровне активации управляемость удерживает кору в рабочем состоянии, а неуправляемость оставляет стресс-реакцию без коркового торможения», — формулирует Ивашкина.
Полвека назад Мартин Селигман и Стивен Майер описали, как существо, которому долго не давали избежать неприятного, в конце концов переставало пытаться, даже когда выход появлялся. Считалось, что беспомощности оно научается, — так появился термин «выученная беспомощность». В 2016 году те же авторы пересмотрели собственную теорию и пришли к выводу, что беспомощность не выучивается — это реакция, встроенная в мозг. У этой дефолтной пассивности теперь есть и физический адрес. При длительном неприятном воздействии активируется небольшая стволовая структура — дорсальное ядро шва. Она выбрасывает серотонин и подавляет попытки что-то изменить.
Учится мозг, по словам Ивашкиной, обратному — замечать, что контроль у него есть. Когда префронтальная кора регистрирует связь между действием и результатом, она тормозит то самое дорсальное ядро, и активное поведение возвращается. Однажды пережитый опыт влияния остается в коре как след: даже если потом человек попадает в ситуацию, где повлиять ни на что нельзя, то эта зона продолжает блокировать стресс-реакцию. Майер называет это поведенческой иммунизацией. И это не корреляция: в экспериментах, если этот участок коры искусственно активировать во время неподконтрольного воздействия, защита возникает сразу и надолго. Причина установлена прямым вмешательством.
Из этого следует одно важное уточнение про природу мотивации. «Распознавание контроля — не мысль и не убежденность, — объясняет Ивашкина, — а физическое событие в мозге. Кора фиксирует связь между действием и его результатом — «я сделал, и вот что из этого вышло», — и именно эта связь запускает торможение стресс-реакции».
Ощущение «я могу» возникает из реальных действий, которые получились; никакие слова о том, что человек может, его не заменяют. В этой логике чувство влияния перестает быть приятным бонусом вдобавок к благополучной жизни — это работа, которую мозг должен проделывать регулярно, чтобы не сползти в дефолтное состояние пассивности.
Радость в действии
Если беспомощность — состояние по умолчанию, а контроль приходится отвоевывать заново каждый день, то где брать этот ежедневный опыт влияния, особенно когда вся работа состоит из регламентов и тебя никто не хвалит? Александр Бьюссе, психолог развития из Женевского университета и канадского университета Лаваля и театральный режиссер, считает, что устойчивая радость от работы рождается не из результата и не из похвалы, а из наблюдения за собственной способностью находить решения.
Один из аргументов Бьюссе — пример из детства: ребенок начинает ходить вовсе не оттого, что ему показали, как переставлять ноги. Он встает и идет, потому что чего-то хочет — дотянуться до игрушки, дойти до взрослого. Цель тянет его вперед, и в этом движении он впервые обнаруживает, что способен влиять на мир. Со взрослыми, по словам Бьюссе, происходит ровно то же самое: нам нужна не инструкция, а цель, в которую человек верит.
Что в таком случае показал эксперимент с поднятыми руками: правду о людях или правду о месте, где эти люди работают? «Я был рад увидеть хотя бы пятую часть рук в зале. Они верят в свою агентность, в свой потенциал что-то изменить и осмеливаются показать это всем», — говорит Бьюссе.
Остальные молчат вовсе не из безразличия. В большой организации, объясняет эксперт, кажется безопасным не занимать никакой позиции и оставаться незаметным. Любое необязательное действие может считываться как угроза: «Большинство людей уже не знает, по каким критериям их будут судить: плохо ли думать, что я на что-то влияю, или плохо не влиять?» — замечает Бьюссе.
На это накладывается еще один слой — повседневный труд и «изобретения» сотрудников чаще всего никем не замечены. У этого молчания, как считает Бьюссе, есть простая человеческая причина: начальник может подсознательно ощущать чужой вклад как угрозу собственному статусу и поэтому не хвалить. Хотя успех руководителя, добавляет психолог, как раз и зависит от мотивации и «расцвета» его сотрудников.
Креативность — это умение заметить задачу
Творческий человек сегодня — вовсе не тот, кто выдает оригинальные решения, а тот, кто способен разглядеть задачу там, где остальные не видят ничего, считает Бьюссе. Так, однажды он увидел секретаря, сосредоточенно работавшую за компьютером. Попросив разрешения понаблюдать, он выяснил, что она переименовывала клиентские папки — сотрудница разработала свою систему классификации, основанную на инициалах клиента плюс год первого контракта. Ее об этом никто не просил, а «начальнику было все равно, лишь бы файлы быстро находились».
«Я чувствовал, сколько гордости она испытывает за свое изобретение», — рассказывает Бьюссе. На вопрос, видела ли она такое где-то еще, она ответила, что числовые системы знает, а вот систему с инициалами — нет. То, что она сделала, было креативным в полном смысле слова: ответ на задачу, которую, кроме нее, никто не сформулировал. Получается, сотрудница безо всякого внешнего стимула отвоевала себе кусок агентности — нашла задачу там, где никто ее не видел, и решила по-своему. При этом начальник упустил почти бесплатную возможность укрепить ее самостоятельность и мотивацию, «а ведь достаточно было бы просто задавать вопросы».
Творческая среда в организации не выращивается приказами и количественными критериями. «Делать креативность обязанностью и единицей измерения эффективности в конечном счете контрпродуктивно», — говорит Бьюссе. И его мнение, что креативность в компании держится прежде всего на климате, давно подтверждено эмпирически.
Профессор Гарвардской школы бизнеса Тереза Амабайл с коллегами еще в 1996 году опубликовала большое исследование, в котором сравнила работу команд, выдававших хорошие творческие проекты, с теми, где подобного не случалось. Сильнее всего креативность подстегивало поощрение со стороны руководства и реальная свобода в том, как именно выполнять работу. Гасили же креативность жесткая критика новых идей и излишний контроль за каждым шагом.
Получается, чувство влияния не передается через объяснение и не заменяется денежной или статусной наградой — оно возникает у человека только тогда, когда у него есть пространство для действия и он видит его результат.
Как вести себя руководителям, чтобы не лишать сотрудников агентности
Бьюссе говорит о чувстве агентности языком практики. Климат принятия — это готовность руководства собирать встречи, где обсуждаются проблемы и вызовы; способность не отвечать раздражением, когда кто-то предлагает делать иначе; привычка выслушивать идеи, не вынося приговор с порога. Это требует времени и регулярного внутреннего смирения от руководителя, потому что осуждение и нетерпимость убивают тот самый «глаз на задачи» быстрее неудач.
Тем, кто руководит, наука также советует отказаться от тотального контроля и микроменеджмента, поскольку это производство беспомощности в промышленных масштабах. Начальник, диктующий подчиненному каждый шаг, отнимает у него ровно тот опыт влияния, без которого префронтальная кора сползает в пассивность, а заодно, как показал Уайтхолл, укорачивает ему жизнь. Стоит различать контроль за результатом и контроль за каждым движением: если первый необходим, то второй губителен.
Та же логика, замечает Бьюссе, применима и к самой новой форме контроля — управлению через искусственный интеллект. «ИИ легко может погружаться в детальные инструкции, — говорит он, — и это можно рассматривать как микроменеджмент». В каком-то смысле алгоритм оказывается даже более токсичным руководителем, чем человек. С человеком можно поспорить, у него есть лицо, к нему можно «войти в дом». У алгоритма ни лица, ни дома; возражать ему психологически труднее, чем решению какого-нибудь комитета, а еще сотрудник чаще соглашается, потому что инструмент якобы «знает лучше».
«Существует огромная опасность потери контроля со стороны людей, потери уверенности и дегуманизации», — говорит Бьюссе. Его собственное правило простое: ИИ годится как исследовательский инструмент в очерченных задачах, но управление повседневными конкретными действиями должно оставаться за самим человеком — иначе организация получает того же микроменеджера, только без шансов с ним договориться.
У этой логики есть важный предел: право человека не хотеть ничего менять стоит уважать ровно так же, как и право влиять. Отбирать первое — насилие не меньшее, чем принуждать ко второму. Возвращать кому-то агентность через силу — значит навязывать ему собственное представление о том, как ему следует жить.
Самим сотрудникам, которые хотели бы, но не могут поменять работу, остается менее очевидная, но работающая стратегия — сознательно искать и замечать тот самый ежедневный опыт влияния. Сделать задачу чуть иначе, чем предписано, найти в стандартной процедуре этап, который можно выполнить по-своему; в конце дня вспомнить, что сегодня получилось сделать не на автомате. Звучит до обидного скромно, но мозг собирает свое ощущение агентности именно из таких подтверждений.
