Стол дефектов и темная триада: как токсичные боссы разрушают компании изнутри

Публичная порка от начальства
Этот ритуал повторялся снова и снова, и все сотрудники концерна Volkswagen, кому довелось через него пройти, вспоминают о нем с ужасом. Во всяком случае, именно так можно истолковать свидетельства, ставшие впоследствии достоянием общественности. Если в компании что‐то шло не так, менеджеров вызывали на ковер. Они должны были отчитываться перед высшим руководством; нередко при этом присутствовал и глава концерна Мартин Винтеркорн.
Стоя у так называемого «стола дефектов», они были обязаны лично оправдываться и объяснять, почему что‐то пошло не по плану. Словно нерадивые школьники, которых вызвали к доске, они стояли там, оказавшись в ситуации, требовавшей абсолютного подчинения; это была демонстрация односторонней власти, которая легко скатывалась в унижение.
Институт «стола дефектов» существовал на заводе Volkswagen в Вольфсбурге задолго до того, как разразился дизельный скандал и его масштабы стали достоянием публики, — об этом единодушно свидетельствуют многие сотрудники. Им приходилось ждать у дверей, пока не вызовут. Там, на столе, перед ними выкладывали бракованную деталь блока цилиндров или выхлопной системы — какой‐нибудь технический элемент, вызвавший нарекания. Инженеров и техников ставили лицом к лицу с результатом их фактического или мнимого провала — и заставляли оправдываться: «Почему это не сработало?», «Как такое могло случиться?», «О чем вы только думали?». Сотрудников — высокооплачиваемых инженеров на средних и высших руководящих позициях — выставляли на посмешище, унижали, втаптывали в грязь. Заставляли объяснять то, что они зачастую объяснить не могли, или то, к чему порой вообще не имели прямого отношения.
Боевое крещение в министерстве
Генри Киссинджер в бытность свою советником президента США по национальной безопасности (пост госсекретаря США он займет в 1973-м) принял на работу нового сотрудника. В самом начале он поручил новичку подготовить объемный аналитический доклад. Референт из кожи вон лез, стараясь выполнить задание, но получил свою папку обратно со словами: «И это все, чему вас научили в университете?» Молодой человек тщательно и добросовестно переработал текст, но снова услышал от Киссинджера: «Вы что, не можете сделать лучше?»
Тогда он снова принялся оттачивать документ, работая ночи напролет. На этот раз Киссинджер вызвал его к себе и спросил: «Это действительно лучшее, на что вы способны?» Нервы у молодого человека сдали, и он закричал в ответ: «Да, черт возьми, лучше я просто не могу!» На что Киссинджер удовлетворенно заметил: «Хорошо, вот теперь я этот текст прочитаю...»
Задним числом этот анекдот звучит забавно и даже безобидно — ведь вскоре выяснилось, что герою этой истории предстояло стать одним из ближайших соратников Киссинджера и оставаться им долгое время. Описанным испытанием, судя по всему, проверялись и терпение, и профпригодность. И тем не менее за этим стоит возмутительное высокомерие и эмоциональное унижение, которые, возможно, были типичны для властной иерархии 1950-х и 1960-х годов, но — хочется надеяться — остались в прошлом. Киссинджер не просто недвусмысленно показывает, кто здесь главный и может по своему произволу требовать переделок. Своими вопросами он еще и дает понять, что документ недостаточно хорош, хотя сам до сих пор даже не заглянул в него. И лишь после того, как подчиненный трижды все переделал, он наконец соизволил — совершенно в духе абсолютного монарха — снизойти до чтения.
Представьте себе картину: ведущий хирург объясняется в патологоанатомическом отделении перед главврачом, который предъявляет ему стопу пациента с некрозом. Или главврач выставляет его виновным прямо перед родственниками умершего. Полицейский вынужден излагать свою стратегию расследования прямо посреди ограбленного ювелирного магазина, а закупщик — оправдываться за бракованный товар. Во всех этих случаях суть одна: их руководители на примере конкретной ошибки наглядно демонстрируют им, кто здесь главный и кто кому подчиняется. Это старые формы властной пирамиды, которые такими ритуалами лишь укрепляются.
Сопутствующие присказки всем известны: «Я начальник, ты дурак», «Кто здесь главный?», «Назначить виноватых», «Молчать, пока вас не спрашивают» — и прочие расхожие фразы, постоянно звучащие в чересчур жестких иерархиях.
Сотрудники Volkswagen, по свидетельствам очевидцев, порой выходили из кабинета с этим злосчастным «столом дефектов» в слезах, совершенно раздавленные. Ни о каком коллегиальном разговоре на равных, в ходе которого участники вместе разбирались бы, почему что‐то пошло не так и как вообще могли возникнуть ошибки, речи не шло. А ведь такой подход, возможно, позволил бы раньше выявить причины дизельного скандала или даже предотвратить его. Но цель этого ритуала была иной: найти крайнего и внушить ему чувство вины. Одним словом, всем давали понять, кто в концерне действительно что‐то значит.
«Темная триада» начальников‐психопатов
Для всех угнетенных, замученных и бесправных мелких служащих есть по крайней мере одно утешение. Да, им платят мало, перерабатывают они не меньше начальников и при этом вынуждены быть у них на побегушках — зато могут чувствовать свое моральное превосходство над ними. Ведь у их боссов, конечно, есть власть и деньги, но как люди они зачастую намного хуже.
Пожалуй, ни одна легенда не пользуется среди работников такой популярностью, как легенда о начальнике‐психопате. С тех пор как психологи установили, что изрядная доля бессовестности и нарциссизма может быть весьма полезна для продвижения на руководящие позиции — особенно в финансовой сфере, богатым и успешным людям стали охотно приписывать расстройства личности. Такие книги, как «Костры амбиций» Тома Вулфа и «Покер лжецов» Майкла Льюиса, с 1980‐х годов рисуют образ алчного и беспринципного банкира, готового идти по головам и продать родную бабушку, лишь бы провернуть выгодную сделку.
Приветствуется готовность к переездам
Прекрасный обычай: среди людей, чтущих традиции, устный договор, скрепленный рукопожатием, считается заключенным. Разумеется, именно поэтому амбициозный сотрудник уже переехал из Рейнской области в Гамбург вместе с женой и двумя детьми. Близнецы уже начали учебный год в новом классе, договор аренды старой квартиры был давно расторгнут. В следующем месяце этот сотрудник должен был наконец приступить к работе: он получал руководящую должность в компании, шеф ему это твердо пообещал.
А потом начало работы отложили: сначала на четыре недели, потом на три месяца и, наконец, на неопределенный срок. Когда он звонил своему будущему начальнику, секретарь не соединяла. На электронные письма ответа не было, хотя раньше у них были почти дружеские отношения. Лично его принимать отказывались. Постепенно до него начало доходить, что с этим местом ничего не выгорит. В конце концов от начальника отдела кадров пришло сухое уведомление: экономическое положение фирмы ухудшилось и в настоящее время они воздерживаются от найма новых сотрудников.
Он чувствовал себя глупым мальчишкой, назойливым просителем. Из того, кто излучал уверенность в себе, он превратился в сомневающегося и мнительного человека, который постоянно спрашивал себя, что же он сделал не так. А ведь дело было вовсе не в нем. Компания экстренно заморозила прием сотрудников — а его просто «отшили», продержав в неведении долгое время. Спустя восемь месяцев он наконец нашел новую работу, и ему снова пришлось переезжать. Но на этот раз семья сменила место жительства только после того, как у него на руках оказался подписанный контракт.
Иной начальник, возможно, действительно обязан своим взлетом самопиару и умению работать локтями — но это еще не значит, что он работает эффективнее других. Социальные психологи из Денверского университета и Калифорнийского университета* (деятельность организации признана нежелательной на территории РФ) в Беркли установили, что управляющие хедж‐фондами с выраженными негативными чертами личности демонстрируют худшие результаты. «Темная триада» — так называют токсичную смесь макиавеллизма, нарциссизма и психопатии — может способствовать продвижению по карьерной лестнице, но вот продуктивности она только вредит.
Исследователи составили психологические портреты 101 управляющего хедж‐фондами и проанализировали их инвестиции, доходность, а также склонность к риску за период с 2005 по 2015 год. Банкиры с психопатическими чертами получали примерно на 1% меньше прибыли, чем их более адекватные коллеги. Разница кажется небольшой, но за несколько лет, учитывая колоссальные суммы, которыми оперируют хедж‐фонды, она превращается в огромные деньги. Кроме того, выяснилось, что психопаты среди финансистов идут на гораздо больший риск, чтобы получить ту же прибыль, что и их психически более здоровые коллеги.
«Возможно, нам стоит пересмотреть наши стереотипы, согласно которым безжалостность и эмоциональная холодность — полезные качества для инвестиционных банкиров, — говорит руководитель исследования Лиэнн тен Бринке из Денверского университета. — Эти черты личности не просто не улучшают результаты, они им вредят». Вопреки расхожим представлениям, среди управляющих хедж‐фондами, чьи психологические портреты были изучены, оказалось удивительно мало людей, у которых преобладали бы темные стороны личности.
Более ранние исследования показали, что и в политике эгоцентрики и хладнокровные циники отнюдь не успешнее других. Те, кто демонстрирует психопатические черты, получают в парламенте меньше поддержки своим законопроектам и инициативам, им реже помогают извне во время предвыборных кампаний.
Для рядовых сотрудников компаний это хорошая новость: с внимательными, чуткими начальниками они могут достичь большего, а значит, вправе требовать именно таких руководителей — на благо самой компании. Атмосфера конструктивного сотрудничества и взаимоуважения приносит куда больше выгоды — и экономической, и психологической, — чем обстановка, основанная на давлении и жесткой иерархии. Эти выводы важны и для политики, особенно в преддверии очередных выборов.
«Выбирая лидеров — в политике или в крупных организациях, — не стоит идти за теми, кто громко заявляет о себе и ведет себя нагло, принимая это за силу», — заключают авторы исследования.
Сотрудница была возмущена и чувствовала себя отвергнутой. Она подверглась жестким нападкам; в отделе произошли перестановки, которые существенно усложнили ей работу. Вдобавок при последнем повышении ее демонстративно проигнорировали, хотя она давно этого заслужила. Когда она попросила начальника о разговоре, его реакция оказалась неожиданной: «У меня сейчас нет на это совершенно никакого настроения», — бросил он.
Однако в данном случае речь вовсе не о его настроении. Заниматься кадровыми вопросами и находить решения проблем — его прямая обязанность как руководителя. Его поведение абсолютно непрофессионально — для сотрудницы это равносильно пощечине. Ей стоит как можно скорее осознать: проблема не в ней, а в начальнике, который, судя по всему, не справляется со своими обязанностями.
Это крайний случай. Гораздо чаще начальник отказывается от разговора, ссылаясь на нехватку времени. Если при каждой новой попытке договориться о встрече история повторяется и разговор откладывается на недели и месяцы, сотрудник надолго остается без возможности отстоять свои интересы. Рано или поздно его начинает преследовать ощущение, что он здесь лишний или как минимум ничего не значит для компании. К сожалению, такая форма отвержения и игнорирования встречается часто, и ее вполне можно назвать пассивным эмоциональным насилием.
Мы не раскрываем причин
Этот 51‐летний мужчина производит очень приятное впечатление — из тех, к кому нельзя не проникнуться симпатией. Он руководит крупным подразделением в международном автоконцерне: обязательный, доброжелательный, к тому же интересный собеседник. С таким хочется работать бок о бок, а после работы пропустить по кружке пива.
У него бессрочный контракт, но в его компании, по американскому образцу, то и дело закрывают или переносят за рубеж целые отделы. Поэтому он решил заблаговременно поискать что‐то новое. В конце концов, у него семья, и ему совсем не хочется, чтобы его внезапно уволили или, после закрытия местного филиала, поставили перед выбором: уходить по собственному желанию или переезжать работать в Англию или США.
Первая реакция на его резюме со стороны крупной немецкой компании выглядела многообещающей. Несколько бесед с руководителем местного подразделения прошли отлично. Они нашли общий язык, быстро сошлись во взглядах на задачи и цели, были согласны, что такой опытный специалист станет ценным приобретением для команды. Пора менять работу! Осталось только собеседование с директором по персоналу, но это, по сути, простая формальность, чистая рутина. Если новая зарплата не окажется значительно ниже старой, смене работы ничто не помешает.
Однако разговор с руководительницей отдела кадров проходит неожиданно скомканно. Разве не все уже было решено? Мужчина озадачен: ему задают вопросы, ответы на которые любой дилетант найдет за минуту в интернете. Она смотрит куда‐то мимо него, спрашивая о его целях, о том, что он планирует делать для их достижения, что он считает своими слабыми и сильными сторонами. Следует дежурный вопрос о главном профессиональном успехе. Инженер отвечает дружелюбно и спокойно, не теряется, держится уверенно, но без высокомерия, хотя и удивлен тем, что собеседница почти не смотрит на него во время разговора.
Через три недели раздается звонок из отдела кадров. Он уверен, что его собираются пригласить на работу, и радуется, что наконец услышит ответ от нового работодателя. Но происходит обратное: ему сухо и коротко сообщают, что он не принят. Без каких‐либо объяснений. Соискатель в недоумении, ведь с будущим руководителем они прекрасно поладили. Он пытается выяснить, в чем дело: слишком высокие зарплатные ожидания? Он не вписался в команду? Или просто слишком стар? «Мы не раскрываем причин отказа, — последовал лаконичный ответ. — Это не соответствует нашему корпоративному стилю».
Вопрос, можно ли вообще назвать это стилем. Отказ без объяснений ранит особенно сильно — будь то в школе, в семье или на работе. Когда тебя отвергают без внятных причин, это страшно дезориентирует: ты без конца спрашиваешь себя, что сделал не так, и в какой‐то момент начинаешь сомневаться в себе самом. Исследования психолога Наоми Айзенбергер из Калифорнийского университета показали, что социальное отторжение причиняет даже физическую боль. Снижается болевой порог, человек становится более чувствительным, слабеет иммунная система.
Отвержение негативно влияет на множество функций организма.
Дело еще и в том, что человек почти в любой ситуации ищет причинно‐следственные связи — в конце концов, даже получив плохие новости, он хочет понимать, почему так произошло. Этого инженера еще долго будут грызть сомнения и неизвестность относительно того, что же помешало ему получить желанную работу. Он снова и снова будет спрашивать себя: может, все‐таки дело во мне?
Отделу кадров, вероятно, не составило бы труда назвать причины отказа. Это не привело бы к разглашению коммерческих тайн или какой‐либо другой внутренней информации. Отказываясь это делать, они лишь демонстрируют, увы, типичную модель поведения власть имущих: мы решаем не только кого нанимать, но и какой информацией делиться. Старую истину «Знание — сила» давно пора дополнить: «А не делиться знанием — сила еще бо́льшая».
