Любовь по карточкам: как дети из семей алкоголиков соревнуются за внимание родителей

— Как же ты меня бесишь! — заорал брат и швырнул в мою сторону табуретку. Та врезалась в дверной косяк и с грохотом упала на пол.
— Ах так?! — тут же вскипела я и кинулась на него.
Ровно через секунду мы уже катались по полу, пинали и кусали друг друга одновременно. Он, как всегда, дергал меня за волосы, я в ответ царапалась, не жалея ни своих ногтей, ни его кожи. Наши драки начинались быстро, грязно, но всегда были честными.
— Дура!
— Сам дурак!
Привычный для нас с братом язык общения.
Мы не умели по-другому, нас никто не учил говорить и выражать свои чувства словами. Нам не давали уроков, нам давали атмосферу. Густую, вязкую, почти осязаемую из стыда, скрытой обиды и вечной недосказанности. И в этой тревоге нужно было как-то жить, расти и сбрасывать накопившееся напряжение. Драки давали такую возможность. Вот ты. Вот я. Вот удар. Вот ответ. Прямо, без нюансов. По-детски примитивно, но по-своему куда как понятнее, чем все, что происходило в театре наших родителей, где все молчат, все все понимают, но при этом никто ничего не решает.
Однако стоило лишь случиться беде — мы с братом тут же оказывались по одну сторону баррикад. Как два щенка, что еще минуту назад грызли друг другу уши, но при виде опасности вдруг резко подскочили и начали рычать в одну сторону.
Отец пьян — мы заодно. Маму трясет — мы знаем, что делать.
Маме, разумеется, наши драки не нравились. Она их не понимала.
— Почему вы не можете дружить друг с другом? — спрашивала она, растерянно разводя руками, словно перед ней были два дикаря.
Ей казалось, что мы деремся из-за игрушек, из-за комнаты, из-за телевизора. За какие-то предметы. Мы же воевали за любовь. За внимание. За право занять свое место рядом с мамой или папой.
Я завидовала брату до жжения в груди. Чувствовала: его любят больше. Его замечают чаще. Про него говорят громче. Ради него мама идет в школу, а ради меня нет. Я не понимала почему. Он учится плохо, все время бунтует, строит рожи, нарывается на замечания и приносит домой двойки. Он — шум, событие, пожар. Я на его фоне была идеальная, тихая и удобная.
— Мам, завтра родительское собрание, пойдешь? — спрашивала ее я.
— Что там делать? — сухо отвечала она. — Смысл туда ходить?
Меня эта фраза бесила до колик. Мне хотелось, чтобы она пошла. Чтобы села за парту и услышала, как классная говорит: «Ваша дочь — молодец». Чтобы мама на секунду посмотрела на меня так, как смотрят на любимую. Не на удобную, умную, ту, которая справилась, а на любимую дочь.
На собрания брата мама ходила исправно. Она возвращалась домой разгоряченная и уставшая, словно после спектакля, где только что отыграла главную роль.
— Ты понимаешь, все родительское собрание только про нашего сына, — в ее голосе звучали одновременно злость и сладковатое, почти опьяняющее наслаждение. Ей нравилась эта жертвенность. Роль «несчастной матери трудного ребенка» приносила ей внимание и сочувствие. Она играла ее почти автоматически и всегда одинаково: заваривала чай, тяжело вздыхала и надевала на лицо выражение человека, у которого был не просто трудный, а катастрофически тяжелый день.
Она никогда не говорила сухо: «У него двойки» или «Он мешает другим». Она, подобно художнику, рисовала эмоциональную картину: как учителя при всех говорят только про ее сына, как на нее осуждающе смотрят другие родители, как все ее ненавидят. Она умело растворяла факты в густой краске стыда, обиды и усталости.
И потом резко переходила на «мы».
— Нам с тобой это за что? — обращалась она к моему отцу. — Можно подумать, что мы плохие родители.
На этих тихих «нам с тобой» она пододвигала к нему стул поближе. Делала шаг навстречу и снимала с отца часть вины, предлагая сыграть новую роль, не разрушителя, а соучастника ее боли.Так, почти незаметно, пьющий безответственный мужчина превращался в «бедного мученика, который все для детей...» Его собственные выходки отодвигались на задний план, а на передний выходило их общее страдание: их не ценят, их не понимают, им тяжело.
В такие моменты в нашем доме наступал покой. Не было ни «ты мне всю жизнь сломал», ни «сама виновата». Появлялся общий, почти семейный сценарий: какой у нас тяжелый сын и как нам с ним трудно. Брат становился костром, вокруг которого грелись мои родители. В этом костре ничего не исцелялось, но возле него замученный жизнью отец и страдающая мать на время переставали быть теми, кто крутит воронку хаоса, и превращались в тех, кого эта воронка засасывает. Они больше не были источником бед, а становились друзьями по несчастью.
Это была их особая хрупкая форма близости: когда «мы страдаем вместе» оказывается гораздо ценнее, чем «мы вместе радуемся». Общая боль давала им ощущение союза. И всякий раз именно мама тонко, почти незаметно нажимала на первые клавиши этого семейного рояля, потому что другого способа звучать с отцом в унисон у нее просто не было.
Мои же детские глаза все видели иначе. Я не считала выгоды, я считала любовь. Моя математика выходила простой и жестокой: я стараюсь — меня не видят, брат все рушит — вокруг него слезы, шум, разговоры и внимание. А я? Как же я?
Тогда я сделала самый простой, не самый мудрый, но единственный доступный мне вывод: значит, моих пятерок мало; значит, надо еще стараться; значит, надо быть еще лучше. Сильнее. Удобнее. Безошибочнее. Как будто любовь — это премия за безупречность, и я просто еще не набрала нужное количество баллов. Плохо старалась.
Я не понимала главного — у нас с братом была одна и та же жажда. Мы оба хотели любви и внимания. Просто добывали их разными способами. Он — криком и скандалом, я — хорошестью и пятерками в дневнике. Мы оба пытались выпросить тепло у пустого обогревателя, и оба винили себя за то, что плохо просим.
Даже повзрослев и обзаведясь семьями, переехав в свои квартиры и выучив слова про границы и самоценность, мы бессознательно все равно продолжали сражаться за мамин взгляд, за ее «вижу» и за редкое «молодец», которое в нашем доме заменяло «я тебя люблю».
Маме нравилось наше соревнование. И она с большим удовольствием его подогревала.
— Ты знаешь, что он сделал? А вот он... А вот его жена... — жаловалась она мне в трубку.
И я тут же включалась в гонку за любовь. «Ага, — думала я. — Значит, разговор снова про него. Ничего. Я еще покажу, какая я. Вы все еще узнаете. Вот как достигну, как заработаю». Надо признаться: старалась я не потому, что именно так мне хотелось жить свою жизнь, а потому, что отчаянно хотелось быть выбранной. Быть первой. Быть той, ради кого мама наконец-то выдохнет, перестанет страдать и скажет: «Вот ради тебя все было не зря».
С братом она делала все то же самое, только в другую сторону. Она использовала мои достижения как дубинку и охотно стучала ими ему по голове:
— Смотри на сестру. Она учится, помогает. Не то что ты.
Наш костер взаимных претензий подкармливался каждый раз, когда мама произносила:
— А вот он...
— А вот она...
Стоило ей сказать мне что-то про него, и я сразу закипала. Стоило ему что-то узнать про меня, и он тут же заводился. Это был бесконечный треугольник, в котором мама сбрасывала свое напряжение, а мы с братом платили за это своими отношениями.
Моя мама не делала этого специально, не была злодейкой и не строила осознанных ловушек. Скорее наоборот: сотканная из собственных детских травм, она просто не умела иначе. Внутри нее жила такая же маленькая девочка, как и я, и мама точно так же нуждалась в подтверждении: она нужна, она важна, ее можно любить, с ней все в порядке. Она хорошая мама, она справляется, она живет не зря. Ее собственные внутренние терзания превращались в тихие, почти немые вопросы:
- кто из вас даст мне больше ощущения, что я хорошая мать?
- кто сильнее подтвердит, что я живу не зря?
- кто станет для меня опорой, смыслом, оправданием?
Это была ее личная война за ощущение собственной нужности. Каждое мое «получилось» и каждый его «провал» были не про нас, а про ее право доказать себе, что она справляется.
Но где-то там — между школьными собраниями и вечным соревнованием с братом — во мне и родилась «нелюбимая дочь». Не просто грусть, а глубокое телесное ощущение: меня любить нельзя. Такая, как есть, я никому не интересна. Чтобы меня заметили, нужно быть или идеальной, или полезной. Просто быть мне недостаточно.
