К сожалению, сайт не работает без включенного JavaScript. Пожалуйста, включите JavaScript в настройках вашего браузера.

Уехавшие и оставшиеся: как создавался символ СССР и о чем можно грустить в Париже

Скульптурная группа «Рабочий и колхозница» работы скульптора Веры Мухиной (Фото Бориса Клинченко / ТАСС)
Скульптурная группа «Рабочий и колхозница» работы скульптора Веры Мухиной (Фото Бориса Клинченко / ТАСС)
Автор знаковой скульптуры «Рабочий и колхозница» Вера Мухина могла бы уехать из советской России в тяжелые 1930-е, но осталась. Знаменитая лучезарным автопортретом Зинаида Серебрякова могла бы рисовать балерин в Петрограде, но выбрала Париж. Как эти решения определили их судьбы и что объединило двух художниц — в отрывке из книги Егора Сенникова «Расходящиеся тропы. Очерки России ХХ века — о тех, кто уехал, и тех, кто остался»

«Люди, вышедшие из одного мира, оказались в разных исторических пространствах, не всегда отдавая себе отчет в том, как далеко их разносит судьба. Ехал поезд, а потом вагоны цепляли к разным составам, и кому-то — в Берлин, а кому-то — в Москву. Одни остались, другие уехали. Одни приспособились, другие сопротивлялись. Одни оставили после себя карьерные свершения и многотомные труды, другие — только записи в дневниках», — пишет журналист и политолог Егор Сенников в сборнике эссе «Расходящиеся тропы. Очерки России ХХ века — о тех, кто уехал, и тех, кто остался».

Автор сопоставляет судьбы послереволюционных эмигрантов с историями тех, кто по разным причинам решил остаться в советской России: Булгаков и Набоков, Троцкий и Маяковский, Пастернак и Айн Рэнд (эмигрировавшая из Ленинграда в 1925 году Алиса Розенбаум). 

Telegram-канал Forbes.Russia
Канал о бизнесе, финансах, экономике и стиле жизни
Подписаться

«Эмиграция создает разрыв не только в пространстве, но и во времени. Конечно, и в самом буквальном смысле — разных часовых поясов, — но еще и в том, в каком времени они живут. Различия накапливаются, и в какой-то момент обитателям параллельных миров становится не о чем поговорить», — отмечает Сенников. Однако он показывает не только линии разрыва между недавними союзниками, но и точки, в которых уехавшие и оставшиеся встречаются.

Книга выходит в апреле в издательстве Individuum. Forbes публикует отрывок. 

Егор Сенников, «Расходящиеся тропы. Очерки России ХХ века — о тех, кто уехал, и тех, кто остался»

Москва времен военного коммунизма — место мрачное; а ведь это столица, в других городах еще хуже. В «Хулио Хуренито» Эренбург сравнит ту Москву с мавзолеем (за три года до того, как таковой будет возведен на Красной площади): «Мы <…> любили ходить поздно вечером по совершенно пустым, мертвым улицам с задымленными грязными домами. Москва казалась сестрой Брюгге или Равенны, громадным мавзолеем, и только неожиданные отчаянные гудки автомобиля да лихорадочные огни в окнах штабов или комиссариатов напоминали, что это не развалины, но дикие чащи, что мы не засыпаемые снегом плакальщики, а сумасшедшие разведчики, ушедшие далеко в необследованную ночь». 

 

В этой странной Москве, где вечно не хватает еды, одежды и тепла, несмотря ни на что идет напряженная умственная работа — может, именно это заставило Веру Мухину остаться? Уехали многие, в том числе ее сестра, но не она. В 1918 году она разрабатывает проект памятника русскому просветителю и крупному масону Николаю Новикову; Наркомпрос одобряет, но сделать его не представляется возможным — из-за холода в мастерской потрескалась глина. 

Мухина могла бы легко уехать: оставшихся от деда и отца капиталов в рижских банках хватило бы на приличную жизнь. Но она горит искусством, и в тот момент Москва — это место невероятной свободы мышления. В голодной столице идет напряженная культурная жизнь — постоянные выставки и вернисажи, дискуссии и диспуты, открытые семинары и конкурсы. Мухина живет этим временем, оно ее манит. 

 

Вера принимает для себя новый мир и пытается в нем себя реализовать. Она не пишет портретов вождей, о нет. Ее работы 1920–1930‑х — поиски сильного образа. Как ее скульптура «Крестьянки» — несколько гротескная фигура, с огромными ногами и руками, с надменным и горделивым видом; перед нами не какая-то вымышленная нимфа, а символ мощи и уверенности в себе. Женщина, которую видит Мухина, не уповает на Бога или мужа, она верит в собственные силы и твердо стоит на земле. Или постоянный образ «эпроновца» — водолаза, который в фантазии Мухиной предстает эдаким современным рыцарем, могучим человеком в доспехах, для которого совершение подвигов — рутина. 

Нельзя сказать, что Веру увлекал соцреализм; скорее, это свой путь поиска божественного в обыденном — в чем-то очень схожий с опытами художницы Зинаиды Серебряковой. Та преподносила обычных крестьянок как богинь гармонии и чистоты, Мухина делает богоподобными водолазов и тех же крестьянок, но в их чертах есть что-то от «Давида» Микеланджело — та же мощь, некоторая надменность и уверенность в себе. Отсюда — и от атмосферы сталинского СССР — гигантомания, к которой и устремилась Мухина. 

Та же страсть ведет вперед и ее мужа. 

В начале 1930‑х по Москве ходило слово «гравидан» — название удивительного, почти волшебного лекарства. Булгаковские друзья подшучивали над чудо-средством, апологеты тибетской медицины негодовали, Горький из Сорренто спокойно сообщал, что средство на него действует не так сильно. Эликсир омоложения придумал муж Мухиной, Алексей Замков. Немецкие врачи узнали: гормон, выделенный из мочи беременных, ускоряет сексуальное взросление мышей. Алексей пошел дальше — стал впрыскивать очищенную мочу напрямую и очень быстро проснулся знаменитым: все, от профессоров до наркомов, захотели магическую ампулу. 

The Globals — telegram-канал о релокации
Канал о людях, которые строят бизнес и жизнь по всему миру
Подписаться

Вместе с успехом пришли и доносы — его обвинили во всем, включая кражу столь «ценного сырья». Попытка бегства из страны с Верой, подсказанная пациентом, оказалась провокацией ГПУ: супругов сняли прямо на вокзале. Но отделались ссылкой в Воронеж, а Горький помог поскорее из нее выбраться. Вернувшись, Замков возглавил целый институт гравиданотерапии, и этот подъем, кажется, тянул вверх и карьеру Мухи‑ ной. Но к концу десятилетия чудо-ампула перестала поражать воображение высоких пациентов, и институт закрыли, оставив гравидан в истории как один из странных московских мифов. 

Пока Мухина идет к своему главному успеху — грандиозному символу Советского Союза на Парижской выставке, — Серебрякова сражается с невыносимой реальностью. В 1921 году она вернулась из Харькова в любимый Петербург. Здесь все изменилось. 

Она живет в Петрограде голода, очередей за дровами и хлебом, городе продуктовых карточек. И, опять же, искусства: с конца 1921 года Зинаида получает возможность рисовать балерин петроградских академических театров. Образы удивительно красивых, неземных созданий как будто снова отвлекают художницу от тягот времени и эпохи. 

 

Неустроенность приводит ее к мечтаниям о том, чтобы уехать за границу и подзаработать там на заказах. Такой выезд удается устроить — в сентябре 1924 года Зинаида прибывает в Париж, думая, что ненадолго. 

А проживет здесь больше сорока лет. 

Париж встречает без фанфар. Закончилась одна жизнь, началась другая. А в письмах слышится будничное раздражение. Она приехала в Париж выполнить конкретный заказ, рассчитывая ненадолго вырваться из советской разрухи. Но первые недели быстро ей разъяснили: это не командировка, а пересечение Рубикона; дело и в деньгах, и в опасениях из-за того, что ждет дома. Она пытается удержаться на плаву — маневрируя между необходимостью помогать оставшимся в СССР детям (двое из них к ней переедут в последующие годы, с двумя другими она увидится лишь спустя десятилетия) и реальностью Парижа, где искусство движется на совсем других скоростях. Зина живет в дешевых комнатах, в гостиницах, у друзей. И постоянно работает. 

Много скучает по родине. Однажды она напишет: «Ничего из моей жизни здесь не вышло, и я часто думаю, что совершила непоправимую вещь, оторвавшись от почвы».

***

История создания «Рабочего и колхозницы» — образцовая советская эпопея. Для Всемирной выставки 1937 года архитектор Иофан предложил новый символ — рабочий класс и колхозное крестьянство, летящие вперед с серпом и молотом. Комбинация идеологическая до предела, но есть в ней что-то очень искреннее и подлинное: вера в движение, в будущее. 

Конкурс был ожесточенный: Манизер, Шадр, Андреев — все бились за шанс представить СССР перед Европой. Иофан заранее задал тему (отсылаясь к древнегреческим «Тираноборцам»): рабочий и девушка идут навстречу ветру, руки подняты. Но Мухина сделала главное: она превратила этот штамп в единое движение, в пару, которая не противопоставлена, а слита. Рабочий и колхозница у нее — одно целое: одинаковый поворот корпуса, одинаковый шаг, одно будущее, в которое они несутся. 

Скульптуру решили делать из нержавейки, сваркой, огромными листами тонкой стали. Так в СССР никто раньше не делал. Модель увеличили в пятнадцать раз, на гипсовой поверхности отметили около двухсот тысяч замеров. Мухина с двумя помощницами, Ивановой и Зеленской, фактически переселились на завод. Больше всего сомнений вызывал шарф, прикрывавший наготу героев; само это решение было вынужденным — власть не оценила идеи Мухиной выполнить фигуры символов СССР обнаженными. Их одели в комбинезон и сарафан, но шарф остался, и его не удавалось подчинить: то он болтался, то провисал, то угрожал отвалиться при первом же порыве ветра. Его снимали, усиливали, примеряли заново, иногда по нескольку раз за день. Цена ошибки была высокой — все понимали, что не успеть к выставке недопустимо. 

В такой атмосфере, конечно, не могло обойтись без доноса. Доходило до абсурда — инженер Тамбовцев сообщил, что в складках того самого шарфа можно увидеть профиль Троцкого. Мухина все время жила под давлением: любой изгиб злополучного шарфа мог превратиться в непоправимую ошибку. 

В 1937 году родился один из самых оптимистичных советских символов — двое молодых людей, устремленные в будущее. В них нет страха, нет мрачной тени той эпохи, в которой они создавались. Они собой изображают не реальность, а мечту. Ради которой страдали и умирали. 

 

Статую разобрали на секции, увезли в Париж, собрали на крыше гигантского павильона напротив немецкого орла и свастики. Потом, когда выставка закончилась, вновь разобрали, вернули, поставили у входа на ВСХВ — уже как символ державы, которая так и не построила ни Дворца Советов, ни то будущее, к которому эти двое так красиво бегут. 

Все это Серебрякова вряд ли знала, когда летом 1937 года пришла смотреть советский павильон. Сверкает нержавеющая сталь, вперед летят двое молодых с серпом и молотом, снизу толпятся туристы. Никто не подозревает, что у этой женщины за плечами сгоревшая усадьба и сгинувший мир, тиф, смерть мужа, Гражданская война, голодный Петроград и вечная тоска по родине. 

Вера Мухина живет внутри эксперимента и пытается в нем работать всерьез, несмотря ни на что. Зинаида Серебрякова унесена потоком времени в другую сторону. Она смотрит снизу вверх, а потом уходит домой, думать о том, как заплатить за квартиру. 

Одна остается в Москве, в стране грандиозных конкурсов, гнилых доносов, чудо-институтов, закрытых и открытых по воле наркомов, и создает ту самую стальную пару, которую будут показывать школьникам в учебниках десятилетиями. Другая возвращается на Монпарнас, пишет портреты эмигрантов, марокканские террасы, французские сады, называет свою жизнь в Париже неудавшейся и при этом ежедневно садится за работу. 

Работы Серебряковой разойдутся по частным собраниям, по французским квартирам, по чемоданам, потом по советским музеям. В 1960‑е ее полотна выставят в залах Третьяковки и Русского музея, и зрители будут долго стоять перед «Белением холста» и автопортретом с распущенными волосами. Мухинские символы эпохи и маленький мир одной усадьбы в итоге окажутся в одном и том же пространстве, под одинаковым музейным светом. 

 

В 1937 году этого будущего не разглядеть. Есть жаркий Париж, павильоны, на которых соревнуются два режима, шум, очереди, любопытство, короткие заметки в газетах. Есть две русские художницы, каждая со своим багажом потерь и надежд. И работают они примерно на одного и того же зрителя, который еще не родился, который через много лет будет ходить по музеям и пытаться разгадать — какие дороги вели людей в предвоенный Париж.