«Надо стремиться жить»: режиссер Марк Розовский о поколениях, успехе и технологиях

Марк Розовский — знаковая фигура в российском театральном мире, народный артист России, основатель театра «У Никитских ворот», режиссер, сценарист, драматург, а также автор книг для детей и взрослых. Он вспоминает, что поставил более 210 спектаклей, в числе которых «История лошади» (Strider), который исполнялся в Королевском национальном театре в Лондоне и Театре Хелен Хейс на Бродвее. 

Розовский учился на факультете журналистики МГУ им. М.В. Ломоносова и параллельно руководил университетской театральной студией «Наш дом», где, по его словам, стал режиссером-профессионалом. Затем продолжил обучение на Высших курсах сценаристов и режиссеров, где познакомился со многими талантливыми современниками, включая писателей и сценаристов Илью Авербаха, Алеся Адамовича и Фридриха Горенштейна.

Сейчас Марк Розовский руководит театром «У Никитских ворот». Режиссер называет его местом для избранных, двери которого открыты каждому. Он делится, что молодые зрители «отвыкли от глубокого искусства», но признает, что новое поколение «более свободное и живое».

Специально для Forbes Young искусствоведы и авторы Telegram-канала Art Soulmate Кристина Середзинская и Юлия Бескорсая поговорили с Марком Розовским о его молодости, разнице поколений, карьеризме и использовании искусственного интеллекта в театральных постановках. 

«Я прожил жизнь вместе со страной»

Юлия Бескорсая (далее Ю.Б.): Давайте для начала поговорим про ваши молодые годы: чем вы жили, что любили, как сейчас смотрите на себя юного?

Марк Розовский (далее М.Р.): Я жил свободно в несвободное время. Дружба помогала. Надежда была — она, правда, впоследствии оказалась иллюзией. Нам, шестидесятникам, в то время казалось, что если каждый сделает что-то для демократизации, подчеркнет свое свободолюбие не словами, а действием, то сразу все изменится. Это была романтическая вера, которая, наверное, осталась по сей день. Конечно, я не только романтик, но и прагматик, рационалист, умею быть расчетливым, потому что профессия режиссера включает в себя эти качества.

Я прожил жизнь вместе со страной, с ней испытывал удары судьбы, которые сотрясали мою психику и в конечном итоге повлияли на мою биографию. На самом деле, это биография рядового гражданина своей страны, но именно гражданина, каковым мне и хотелось быть. Я был пионером, комсомольцем. Более того, я был, не скажу правоверным, но верным стране в каком-то своем политическом смысле — до определенного времени. 

Первым большим потрясением для меня был доклад Никиты Сергеевича Хрущева, развенчивающий не только культ личности Сталина, но и сталинщину. Поскольку мой отец был жертвой сталинских репрессий — 18 лет пробыл в ссылках и лагерях, — я еще до XX съезда КПСС стал ярым антисталинистом. Естественно, я хотел понять причины подобных семейных трагедий. В театре «У Никитских ворот» идет пьеса «Папа, мама, я и Сталин» — это личная история.

Кристина Середзинская (далее К.С.): Какие культурные события особенно повлияли на вас в молодости? 

М.Р.: Появление «Архипелага ГУЛАГа» и других произведений Александра Солженицына. Я читал самиздат, как многие из моего поколения, — сейчас в этом уже можно признаться. 

Ю.Б.: Вы учились на факультете журналистики. Расскажите, как это было?

М.Р.: Нам говорили, что журналисты — подручные партии, повторяя за Хрущевым. Сейчас на журфаке, наверное, не говорят таких слов. Мне не нравилась эта подчинительная позиция, еще когда я был студентом. Что я, лакей, что ли?

Но в непростые годы мне очень помогало филологическое образование. На факультете всегда были замечательные педагоги, лекторы — люди интеллигентные, фантастически одаренные. Атмосфера была прекрасная. Мы с однокурсниками до сих пор встречаемся, дружим. Но мы уже не те, которые начинали.

К.С.: Чем вы увлекались во время учебы?

М.Р.: На факультете журналистики я делал все капустники, поэтому уже тогда был испорчен эстрадным успехом. Также вместе с близкими друзьями руководил театральной студией университета «Наш дом». С Гришей Гориным, Аликом Аксельродом, одним из авторов КВН, Мишей Жванецким, Аркашей Аркановым, Юрой Клепиковым — моим другом, известным киносценаристом, Витей Славкиным, с которым мы постигали театр вместе. Все они впоследствии стали выдающимися людьми.

Еще в студии «Наш дом» рядом со мной были Гена Хазанов, Саша Филипенко, Семен Фарада, Максим Дунаевский, с которым мы по сей день дружим и работаем. Многие уже ушли из жизни, к сожалению. Замечательные были артисты, которые могли бы сделать очень многое, если бы их жизнь продолжалась.

Ю.Б.: Почему вы поехали на освоение целины?

М.Р.: Потому что все поехали. К тому же я был городской мальчик, жизни не знал, и мне было интересно получить другой опыт. Я ехал с романтическими глазами. На целине мы с товарищем делали репортажи для молодежной редакции Всесоюзного радио, где я потом работал. Кроме того, я вместе с другими молодыми людьми строил овощехранилища и работал по восемь часов на комбайне.

На целине погиб один молодой человек — англичанин, сын английских коммунистов. Это была страшная история, я увидел это в степи. Тогда меня и моего товарища вызвали в штаб и сказали, что, если мы обмолвимся об этом в целинном отряде, нас ждет отчисление из университета. Попросили подписку. Это на всю жизнь потрясло мою молодую романтическую душу и воспитало меня. Я увидел реальную жизнь — бюрократию, лицемерие, хамство, подлость — и возненавидел это все. Потому что правда скрывалась. Может быть, я даже напишу об этом пьесу. Не знаю, будет ли она интересна молодежи, но, может, стоит воспроизвести то, чем мы жили и как реагировали на конфликтные ситуации.

«Мы выражали себя»

Ю.Б.: Расскажите о времени, когда вы учились на режиссера. 

М.Р.: С 1960-го по 1964 год я учился на Высших сценарных курсах. Там собралась потрясающая команда молодых людей. Я был в одной группе с Женей Рейном, Юрой Клепиковым, Ильей Авербахом, Алесем Адамовичем, Фридрихом Горенштейном. Эти великие мастера тогда были никому не известны. Мы встречались каждый день.

На курсах я посмотрел все фильмы мира. Однажды я пришел на футбол с Юркой Клепиковым и в шутку попросил у него очки. И вдруг увидел футбольное поле. Оказалось, я уже немножко ослеп, смотря по три фильма в день. 

«Клуб 12 стульев» (отдел сатиры и юмора «Литературной газеты». — Forbes Young) меня очень поддерживал во время учебы. Там была компания живых, не поддающихся политическому гнету молодых людей с юмором. Я первым придумал отмечать День смеха. Идея «Юморины» (фестиваля юмора и сатиры в Одессе, который ежегодного проходит 1 апреля. — Forbes Young) — тоже моя.

Параллельно в 1960-е я работал в журнале «Юность», который в свое время был рассадником вольнолюбивых идей. Начинал как писатель-юморист — многочисленные выступления меня тогда кормили. Я выходил на сцену вместе с Евгением Евтушенко, Андреем Вознесенским, Беллой Ахмадуллиной, дружил с Васей Аксеновым. Мне повезло — это была компания шестидесятников, которые собирали стадионы и были властителями дум. Мое сознание формировалось именно в те противоречивые годы. Под этим влиянием мы выражали себя, старались быть принципиальными, стойкими среди безработицы и безденежья.

Ю.Б.: Где вы работали после закрытия студии «Наш дом»? 

М.Р.: Важно, что спектакли, которые шли в студии, сделали меня режиссером-профессионалом. Нашими главными постановками были «Сказание про царя Макса-Емельяна», «Вечер русской сатиры», «Вечер советской сатиры». Но дальше начались удары судьбы — студия была закрыта в 1969 году за антисоветчину. После этого мне протянул руку сам Георгий Товстоногов (режиссер, возглавлявший Большой драматический театр в Ленинграде с 1956-го по 1989 год. — Forbes Young), и я поставил «Бедную Лизу» на сцене БДТ в 1973 году. Это спектакль-долгожитель, который и сегодня идет в моем театре «У Никитских ворот» и имеет немеркнущий успех.

С тех пор постановка почти не менялась. Новые актеры, конечно, приносят что-то свое, но мизансцены, музыка, решения — все остается тем же. Это русская классика на все времена, и дело не во мне, а в сюжете. 

К.С.: Сколько спектаклей вы поставили и какой стал наиболее знаменитым? 

М. Р.: Я поставил около 210 спектаклей за свою жизнь. Самая знаменитая работа — это «История лошади». Она была поставлена изначально в БДТ, потом в 20 разных театрах, включая Королевский национальный театр в Лондоне и Театр Хелен Хейс на Бродвее. В последнем мюзикл «История лошади» шел с моей музыкой в течение двух сезонов.

Затем я работал в Рижском театре русской драмы (им. М. Чехова. — Forbes Young). Потом Олег Ефремов пригласил меня в Московский Художественный театр им. А.П. Чехова, где я поставил «Амадея» и привел туда играть Олега Табакова. Также я поставил первую советскую рок-оперу «Орфей и Эвридика» в своем театре «У Никитских ворот». 

«Наверное, они лучше нас»

Ю.Б.: Вы никогда не задумывались, каким бы вы были молодым человеком в современных реалиях?

М. Р.: Я был бы самим собой, жил бы по обстоятельствам. Иногда эти обстоятельства мешали бы, и я пробивал бы головой стены.

К.С.: Отличаются, на ваш взгляд, студенты журфака тех лет и сегодняшние?

М.Р.: У меня был комический случай: однажды меня позвали на встречу со студентами журфака. Мы собрались в бывшей коммунистической аудитории (знаменитая 232-я). Я долго-долго им рассказывал, какой я весь из себя умный, образованный, употреблял слово «экзистенциализм», цитировал Михаила Бахтина (филолога, культуролога, литературоведа. — Forbes Young), каких-то других мыслителей. А вокруг меня было огромное количество очень красивых девушек — в мини, с улыбками. И когда я закончил свою блестящую речь, неосторожно спросил: «Будут ли вопросы?» И поднялся лес рук с одним вопросом: «Можно с вами сфотографироваться?» Я упал от смеха. Наверное, есть какая-то разница между нашими поколениями, если всерьез воспринимать этот анекдотичный случай. Но мощь филологического образования на молодежь все же обрушивается.

Что касается самих студентов и студенток, наверное, они лучше нас. Они более свободные и живые, ведь у нас была кафедра партийной советской печати, нас воспитывали соответствующим образом.

К.С.: Вам кажется, то поколение молодых ребят было более романтичным, чем сегодняшнее?

М.Р.: Я думаю, что каждое поколение повторяет примерно одно и то же движение. Если поколение — это 25 лет, то я прожил уже три поколения. Я скажу самую страшную вещь: жизнь — это тик-так, поэтому надо стремиться жить.

И в моем поколении были карьеристы — прагматичные, жестко относящиеся к себе люди, которые любили деньги и хотели самоутверждения любой ценой. Просто возможности были другие — мы жили под постоянными запретами. Каждый спектакль в студии «Наш дом» я пробивал в парткоме МГУ. Каждый! Именно поэтому я — стойкий оловянный солдатик, такая была жизнь.

Сегодня нет цензуры в Конституции. Наш театр в этом смысле действительно свободен — я ставлю многие годы все, что хочу. У нас есть острые пьесы. Критическое отношение ко многому в нашей жизни — это и есть проявление патриотизма, гражданственности. В этом смысле у моего поколения была миссия, а молодое — больше потребительствует, пользуется благами и этой свободой, которую мы выстрадали. Многие мои друзья попали в лагеря, были в психушках. Если бы не было шестидесятничества, не было бы перестройки и новой России. Сейчас мое поколение уходит, старость, как говорится, подкралась незаметно. 

Ю.Б.: Что для вас старость?

М.Р.: Это дряхлость, отсутствие энергии, потеря чувства жизни. Кстати, в молодом поколении много старичков, людей с рыбьей кровью, в которых не горит огонь. А в других горит, но только в плане карьеры — самоутверждения, денег и так далее. Они думают, что этим достигается успех, но это не так.

Когда-то мой товарищ Алик Аксельрод дал мне анкету Карла Маркса. Я должен был отвечать на те же вопросы, что и философ. Я был дурачком до целины и в ответ на «Ваше представление о счастье» написал: «Счастье — это успех». Через 10–20 лет я ответил иначе: «Счастье — это успех в честном деле».

«Избранными могут быть все»

К.С.: Вам важно видеть в театре молодых людей?

М.Р.: Во время работы над спектаклем я, конечно, думаю о зрителе, представляю себе конкретный образ. Но усредненный зритель всех спектаклей — это нечто непонятное. В целом, конечно, хочется нравиться людям, хоть это и звучит пошловато. Но под словом «нравиться» я подразумеваю не потребление, а надежду, что меня поймут.

Мне кажется, сегодня наступило время беззубого театра, который боится поднимать сложные проблемы жизни, показывать правду, как делали наши великие предшественники. Происходит не столько деградация, сколько снижение требований молодой публики к театру. У нее есть потребность в пустоте, а пустота и пошлость — главные враги искусства как такового. Но публика была испорчена всегда: во времена Островского, Грибоедова, Пушкина.

Моя миссия заключается в том, чтобы увлечь зрителя, показать ему захватывающее зрелище, сделать так, чтобы он не погряз в пустых спорах. Тот же Станиславский говорил: «Какой будет в следующем сезоне захват зрителя?» — потому что аудиторию нужно увлечь темой и формой.

Иногда в наш театр приходят молодые люди, которые не видели ни старых мастеров МХАТа, ни настоящих спектаклей, с которых можно уйти с потрясением. Только какое-то фиглярство на сцене. Считается, что искусство — это шоу-бизнес, но это массовая культура. Там есть свои мастера, безусловно, и, конечно же, шоу-бизнес нужен для развлечения. Но если он подавляет все остальное, происходит гибель нации. Наша миссия — этого не допустить.

Ю.Б.: Давайте обсудим грядущий спектакль «Епифанские шлюзы», музыку к которому написал ваш сын Семен. Это вы предложили ему? 

М.Р.: Я предложил Семену, потому что сам в техническом плане слабак. Перефразируя Есенина: «… так хочется и мне, задрав штаны, бежать за интернетом» (у поэта было — «комсомолом»). Семен молодой, прогрессивный. Мы не только родственники, но и друзья — вместе делаем театр, поэтому техническую сторону он помог осуществить.

Я напевал своим сиплым голосом мелодию, и мы обсуждали, какими должны быть аранжировка, ритмы, стиль, язык. Все это мы посылали неведомому исполнителю (искусственному интеллекту. — Forbes Young) и буквально через 15 минут получали результат.

Конечно, ИИ не сможет заменить Чайковского и Бетховена, но для театра, где есть и служебная функция музыки, это незаменимая вещь. И то, что я вживую писал бы месяц, теперь мне дается за пять минут. Потрясающая революция в технологии и в искусстве.

К.С.: Как вы воспитывали Семена в культурном плане?

М.Р.: Я не Антон Макаренко (советский педагог и писатель, автор метода производственного и коллективного воспитания. — Forbes Young), я не воспитывал. Семен родился в театре, в буквальном смысле слова, на гастролях в Америке. С трехлетнего возраста он цитировал мои спектакли, произносил тосты в образе разных персонажей, все хохотали.

А дальше он развивался, осваивал технические новшества. Сейчас Семен свободно говорит по-английски, закончил Московский международный университет по направлению «Менеджмент» и работает по профессии. Я был против того, чтобы он участвовал в делах театра, но он настоял. Сказал: «Нет, у меня есть наш театр, папа, я хочу здесь развиваться и приносить пользу». Хотя театр — дело не бесконфликтное, и он видел наши перебранки.

Ю.Б.: Можно ли полюбить театр в зрелом возрасте?

М.Р.: Это вопрос не возрастного ценза, а впечатления от первого театрального опыта. Достаточно пойти на плохой спектакль, и он отобьет желание смотреть какие-либо постановки на годы вперед. Если это произошло в юности или в детстве, то желание снова пойти в театр вряд ли появится.

Театральные зрители — это 2–3% населения, мизерная часть. Я всегда говорю, что мы, конечно, театр для избранных, но вся прелесть в том, что этими избранными могут быть все.