«Последний паром Заболотья»: история о тяжелом выборе между своими корнями и будущим
«Крохино — удивительное место. Его давно нет на карте. Вместо шумного села — широкая река Шексна. И лишь полуразрушенная церковь Рождества Христова напоминает о том, что когда-то здесь бурлила жизнь», — рассказывает писательница, автор бестселлера «Бабушка сказала сидеть тихо», Настасья Реньжина о месте, с которым связан сюжет ее новой книги «Последний паром Заболотья», которая вышла в издательстве «Эксмо». Это роман о Русском Севере и вымирающих деревнях Вологодчины, семейных травмах и непростом выборе: остаться на малой родине или уехать ради будущего.
Настасья Реньжина поделилась с Forbes Young историей того, как она влюбилась в Крохино и решила написать книгу, в которой главный герой очень привязан к этому месту:
— Крохино затопили при строительстве Волго-Балтийского водного пути. Жителей переселили, дома перевезли. Храм остался. Окруженный водой со всех сторон, потерявший приход, некоторое время он служил маяком для проходящих мимо судов, но вскоре даже в этой роли перестал быть нужным, медленно умирая, разрушаясь по кирпичику. Впрочем, случалось, что падали целые стены.
Но сейчас у храма есть надежда на будущее, так как его восстановлением, точнее будет сказать — сохранением занимается благотворительный фонд «Центр возрождения культурного наследия «Крохино». Уцелевшую колокольню планируют переделать в маяк, но такой, что не перестанет быть нужным. Благодаря фонду храм перестал разрушаться, был укреплен «остров», на котором он стоит — теперь не страшны проходящие мимо суда, ускоряющие разрушение. По территории приятно прогуляться, осмотрев церковь со всех сторон, для этого построены деревянные мостки.
Не буду лукавить, Крохино не было точкой на карте, которую мне непременно хотелось посетить. В Вологодской области есть красивые и не столь труднодоступные места. Когда-то я просто знала, что существует церковь на воде, единственная уцелевшая после строительства Волго-Балта, та самая, мимо которой в «Калине красной» проплывает на «Метеоре» Егор Прокудин. Но разве короткий эпизод из фильма — достаточный повод захотеть туда поехать?
Я планировала роман, но совершенно другой и о другом. Для этого мы с мужем отправились в небольшую экспедицию по Русскому Северу. Я предложила проехать через Белозерск (его, кстати, тоже немало в «Калине красной»), а из него добраться до Вытегры по не самой популярной дороге, без асфальта, через небольшие деревушки, Липин Бор и, самое главное, через паромную переправу Крохино через реку Шексну. На церковь Рождества Христова хотели полюбоваться со стороны. Подъехать ближе, если повезет. Информации о том, как в нее попасть, не нашли.
Со стороны посмотреть не получится: с одного берега ее не видно, с другого — сплошная топь, не пробраться, нет даже лесных троп. От паромной переправы она маячит далеким белым пятном. И, как в моем романе, к нам подошел паромщик, показал фотографии храма вблизи, предложил доехать до него. Мы не могли отказаться.
И это был удивительный опыт, после которого я навсегда влюбилась в Крохино. И впечатлилась настолько, что написала целую книгу, в которой главный герой крепко привязан к этому месту.
Чтобы повторить наш маршрут, не обязательно ждать паромщика, торчать у переправы, надеясь, что один из них предложит довезти до Крохино. Нужно добраться до небольшого, но симпатичного и уютного городка — Белозерска. Здесь, кстати, тоже можно погулять, например, по городскому валу, полюбоваться Белым озером, отыскать места из «Калины красной». Если вы не на машине, то можно доехать на поезде до Череповца, далее пересесть на автобус: рейсы выполняются несколько раз в день.
А вот чтобы попасть к храму, рекомендую связаться с фондом «Крохино». Они помогут добраться до храма и расскажут об этом удивительном месте.
Можно купить и готовый тур, правда, их не так много, но зато вы сможете близко-близко познакомиться не только с церковью Рождества Христова, но и с затопленным Крохино, его легендами, фольклором, традициями, которые тоже постепенно возрождаются».
Отрывок из книги Настасьи Реньжиной «Последний паром Заболотья»
В доме всегда полумрак — дождь ли, солнце ли, зима ли, лето. И неуютно. Поначалу Ира пыталась что-то сделать — повесить шторки, положить коврики, постелить скатерть. Не помогло. Дом давил своей серостью, убогостью. Как бы Ира ни намывала полы, ни натирала столы, шкафы, он оставался грязным, словно сразу после уборки выдыхал из стен пыль.
Михаил прищурился — после яркого солнца ничего не разглядеть. В полумраке кухни за серым столом сидела Ира. Рассыпала перед собой морошку, перебирала, чистила. Отрывала пяточки, бросала на расстеленную на полу газету: высушит, зимой при кашле заварит. Мягонькие ягоды в одну кастрюлю клала, твердые в другую. Мягонькие — на варенье, твердые — на компот.
На вошедшего мужа не обратила внимания. Михаил замер на пороге, залюбовался: жене около сорока, а хороша, сочна, что хоть саму на варенье. В молодости она была тоньше, паромщик мог ладонями ее талию обхватить, одной рукой поднять. С годами Ира налилась, покруглела, Михаилу и так нравилось — она была для него красавицей. Даже сейчас, уставшая, в съехавшей набок белой косынке, с выбившимися из-под нее пушистыми волосами. Хороша.
— Сама ходила?
Ирина посмотрела на мужа исподлобья.
— Делать больше нечего.
— Купила?
Внутри похолодело: столько морошки недешево стоит.
— Купила. У Васьки-Помела за двести рублей ведро. Но я ему не деньгами, долг в магазине списала.
У Михаила отлегло. В копейки обошлась морошка.
— А ты что принес?
Паромщик выложил перед женой смятую купюру.
— Пятьсот рублей? — вздохнула Ира.
— Дак мало туристов было.
— Дак мало, — передразнила жена. — Когда уже избавишься от этого «дак»? Ма-а-ало. Вот оно что. Мало туристов — вот в чем наши беды. Было бы много, уж давно б разбогатели. Дом бы отстроили. Или вообще в город переехали. Я б ходила в соболях и кожаных сапогах. Красных. Нет, черных. И красные, и черные купила бы! Могла б себе позволить, если много туристов было бы. И Алене на подарки хватило, не пришлось бы всякий хлам в дом тащить, сказки про него придумывать.
— Ира! — тихо сказал Михаил. — Не заводись.
Он не хотел ругаться — не любил. Скандалы, разговоры на повышенных тонах, обиды казались ему пустыми, лишними, когда можно сесть, поговорить, решить словами. Но Ира с каждым годом кричала громче, кричала чаще, злилась даже на мелочи.
— Я и не завожусь. Прям как наша стиралка, — сквозь зубы сказала она.
— Что? — не понял Михаил.
— Стиралка, говорю, полетела. Новая нужна.
У Михаила опять сжалось.
— У нас нисколько нет?
Деньги из заначки тратить на стиральную машину Михаил не хотел. Сколько она стоит, тысяч шесть-десять? Строительство дома все дальше. Такие урожайные дни, как сегодня, случались нечасто. Хорошо, если хотя бы одних туристов удавалось свозить к церкви. Прошлую неделю и вовсе без заработка — каждый день дождь, паром только машины с продуктами с одного берега на другой доставлял.
— Есть чуть-чуть, — сказала Ира. — Но это Алене на первый класс.
— Дак там что, много надо?
— Дак форма, — опять передразнила Ира. И безразлично стала перечислять: — Портфель, тетрадки, учебники, гольфы, туфли. Сам решай, много ли. Или ты хочешь, чтобы твоя дочь в школу оборванкой пошла? Чтоб ее нищенкой дразнили? Она и без того будет в Лотошино пешком ходить, потому что у нас в Заболотье детей мало, школу закрыли! — Ира все же заводилась. — А тебе все равно! Ты же вообще не думаешь о дочке! Уцепился за эту сраную деревню, за этот сраный дом! Это уже не Заболотье, это настоящее Болото, и мы сидим в нем, ждем, пока засосет. А нас уже засосало! Уже! Все уезжают. На прошлой неделе Крайновы и Поповы уехали. Одни в Вологду, другие в Череповец. Оставили тут все, и нормально им. Потому что они понимают, что ловить в Заболотье больше нечего — скоро сгинет! Но мы с тобой сидим, ждем у озера погоды. У нас же дом — полная чаша, нам его нельзя оставлять.
— Дак у меня работа, — возразил Михаил.
Из Заболотья ближе всего до паромной переправы, удобно добираться на велосипеде или вообще пешком. Ира же хочет в Белозерск переехать, а оттуда только на машине, а Михаил не водит машину, потому что ее нет. И денег на нее нет.
— У меня тоже работа, — сказала жена. — Дак…
— Ну вот…
Ира не дала договорить:
— У меня работа. И что мне, вечно в этом заболотском сельпо сидеть? Можно подумать, всю жизнь об этом мечтала. Это та работа, которую потерять страшно, да? Твой любимый паром зимой и вовсе стоит. Нам с такими работами даже стиралку не купить, а мы чего-то держимся. И дочку в школу не собрать нормально, потому что денег вечно мало.
— Можно к школе что попроще взять, — сказал Михаил.
Ирина смела всю морошку на пол одним махом руки.
— Попроще? Куда проще? Куда проще, Миша? Миша!
Раздавила босыми ногами ягоды, запахло сладко-сладко.
— Ну куда я поеду, Ир? — повысил голос и Михаил, не сдержался. — Кому я там нужен, в этом твоем Белозерске? Я там никого не знаю, меня никто не знает. Можно подумать, ждут нас там с распростертыми объятиями, тыщу работ сразу предложат — выбирай не хочу. И заживем богато, это только в Заболотье мы бедные, а как выедем отсюда, дак сразу все наладится! Так, что ли?
Ира промолчала. Михаил успокоился:
— Чуть ужмемся — и все купим.
— Мы и так всю жизнь ужатыми живем! — крикнула Ира. — Втиснулись в кошмарный домик и терпим, тремся плечами друг о друга и терпим.
— Я, что ли, виноват?
— А кто? Я?
На кухню вбежала Алена.
— Мама-папа, не ругайтесь!
И в слезы. Михаилу в штаны вцепилась.
— Не надо. Не надо. Не надо, — рыдала девочка.
Михаил с Ирой замолчали — при Аленке ругаться нельзя, ей положено расти в любви и заботе. Забыла об этом Ира, не вспомнил Михаил. Кричали, кричали, кричали до хрипоты, Алена плакала, прижавшись к папе. Михаил молча обнимал дочку.
— Я всю жизнь на этой старой дуре! — зашипела Ира, указывая в коридор, туда, где стояла стиральная машина, больше похожая на железную бочку грязно-бирюзового цвета. — Она и не отстирывает толком. У всех уже автоматы, а у меня ведро! Полощу твою мазуту руками. Руками!
Ира выкинула ладони вперед, словно хотела добросить их до лица Михаила.
— Мама! Мама! Не надо! Я могу полоскать папин мазут!
Алена отцепилась от Михаила, бросилась к Ире, обхватила ее ноги.
— Ой! Ты еще!
Но успокоилась, перестала кричать, выдохнула. Ира чувствовала себя гадкой и одновременно правой. Ей сразу вспомнились Капустины. Они всегда ей вспоминались во время ссор или когда Михаил упирался, отказываясь из Заболотья уезжать.