«Радиус хрупкости»: роман с ностальгическим вайбом о юности, уязвимости и жестокости
«Это роман об уязвимости и юности, а значит, его герои могут быть нелепыми, смешными, кринжовыми и нелогичными — как все мы, когда нам было 16 лет. А еще это книга про жестокость, травлю и стрельбу в школе, а значит, она может быть некомфортной и даже поднять давно забытые переживания о насилии, которое в вашей жизни случалось. Но при этом в книге много смешного, узнаваемого и трепетного. Вот такая неоднозначность — все как в жизни», — описывает свой новый роман «Радиус хрупкости», вышедший в конце марта в издательстве «Азбука», писательница и поэтесса Ольга Птицева.
События книги разворачиваются осенью 2008 года в закрытом городке Трудовое. В центре сюжета — дочь приезжего инспектора Сеня и ее одноклассник (изгой среди ровесников, днем для всех почти незаметный, а ночью — успешный геймер) по прозвищу Фрост.
Forbes Young поговорил с Ольгой Птицевой и попросил ее рассказать о писательской рутине, истории создания «Радиуса хрупкости» и о том, как возникла идея вести Telegram-канал от имени уже повзрослевшей главной героини романа.
— Как появился сюжет «Радиуса хрупкости»?
— История создания книги разделилась на два этапа. Сама фабула — закрытый городок, приехавшая в него юная героиня, переплетения тайн внутри выпускного класса, мальчик-изгой и финальный выстрел — появилась еще в конце 2021 года, и я начала писать текст, но жизнь резко поменялась и я вместе с ней: фокус внимания сместился на другие темы, и я отложила работу над «Радиусом хрупкости», чтобы написать антиутопию «Двести третий день зимы». Но уже придуманные герои меня не отпускали, а тут еще и «Азбука. Голоса» предложили мне посотрудничать — так все сложилось. Но за время, что успело пройти, я стала иначе смотреть на эту историю. Так что пришлось многое поменять в уже написанном и отправить сюжет в несколько иную сторону. События переместились в условные нулевые, а у книги появился этот ностальгический вайб, который так знаком выросшим миллениалам.
— В чем хотелось разобраться, когда писали роман?
— Больше всего мне хотелось разобраться в истоках жестокости. Мы живем в очень непростое и злое время, но выросло оно из довольно приятных и комфортных нулевых/десятых. Как же те дети, которые смотрели «Зачарованных» и слушали «Наше радио», стали одинокими и потерянными взрослыми? Но в процессе письма, кроме истоков жестокости, я обнаружила еще и истоки нашей нежности, нашей силы, нашей устойчивости и умения протягивать руку тому, кто нуждается в помощи. Кажется, за время работы над книгой я полюбила свое поколение, прониклась к нему сочувствием. Мы правда родились на стыке времен и каждый раз спотыкаемся о новые коренные изменения. Вот такая вышла судьба, а я попробовала показать ее начало — школьную любовь, школьное соперничество, травлю, дружбу, предательства и тот культурный код, что нас окружал тогда. Мне было важно не скатиться в темноту, как, например, в обожаемом мной «Классе коррекции» Ивана Твердовского, но и не сделать повествование слишком гладким, как в сериале «Цикады» Евгения Стычкина, например. Так что я искала свой собственный голос — уязвимый, шероховатый, иногда неловкий в своей максималистичности, а иногда, напротив, чуть слышный. Получилось ли? Узнаем от читателей.
— Как вам пришла идея с Telegram-каналом от лица уже взрослой главной героини — Есении Казанцевой?
— Тут было две мотивации одновременно. Мне хотелось расширить контекст романа, добавить музыку, приметы времени, фотки с одеждой, окружением и самими героями, которых я сгенерировала с помощью нейросетей. В общем, хотелось создать большой и живой мир Трудового, где обитают мои герои. С другой, мне хотелось заинтересовать своих подросших читателей. Почти все они уже молодые взрослые от 25–30 лет, а значит, скорее относятся к целевой аудитории книг new adult, книжка же у меня получилась каноническим young adult. И вот появляется выросшая героиня — Сеня Казанцева, которая ведет блог и вспоминает события своей подростковости. В этом я вижу точку пересечения героев с читателями, и для меня это важно.
— По вашим же признаниям, вы — автор дилогий, есть ли наметки на продолжение и этой истории?
— Для этой истории у меня нет продолжения, но, возможно, я еще опубликую короткие сайд-истории второстепенных персонажей, которые были написаны, но в роман не вошли.
— Если бы вы не были автором этого романа, какую бы написали рецензию на него?
— Ого! Даже не знаю, наверное, я бы поворчала на повсеместный тренд на нулевые, потом бы прошлась по тренду на психотерапию, который плотно вошел в художественное письмо, возможно, поставила бы под сомнение правдоподобность системы взаимоотношений в классе, куда попадает Сеня, и поностальгировала над ее плейлистом, полностью состоящим из альтернативного русского рока того времени. Но точно бы похвалила обложку! Картина художницы Кати Щегловой идеально подошла и под формат книги, и под ее содержание.
— Как устроена ваша писательская рутина? Есть ли, например, какие-то ритуалы? Из чего состоит рабочий день?
— Я очень скучная писательница. У меня нет ритуалов, любимой свечи и «правильной» температуры воздуха для того, чтобы писать, потому что писательство — моя работа. Так что у меня план, удобное кресло в кабинете, трекер прогресса, дедлайны и множество схем и мудбордов, позволяющих мне не запутаться в сюжете. Я внимательно слежу только за состоянием своей спины — она начала подводить в последнее время, так что мой рабочий день теперь состоит еще и из перерывов на растяжку и упражнения. Ну и каждодневная ходьба, конечно, чтобы проветрить голову и поддержать тонус. Выходит, что моя писательская рутина похожа на рутину любого удаленщика: кот на коленях, глаза уткнуты в экран, будильник напомнит, когда нужно сделать перерыв на чай и планку.
— Успех — это…?
— Наверное, получать обратную связь от читателей в духе: «прочла за ночь, не смогла оторваться, плакала, потом смеялась, потом почувствовала, что я во всех своих страхах и чаяниях не одна». И вот тогда я понимаю, что весь долгий и сложный процесс придумывания, написания и издания книги был не зря — шалость удалась, я молодец, моя команда молодцы, все получилось. А еще, когда я приезжаю в незнакомый город к какому-нибудь независимому книжному магазину, переживаю, что буду на встрече вдвоем с модератором, а приходит целый зал читателей, у каждого стопка моих книг в руках и десяток вопросов, которые давно хотелось со мной обсудить. В такие моменты я чувствую себя добившейся очень многого — общности, любви и поддержки людей, которые читают мои книги.
— Какие планы на эту весну?
— Выходит, что планы на весну — быть успешной. Мы запланировали пять презентаций в разных городах, уже началась подготовка: надо придумать наряды, заготовить побольше баек, хорошенько отоспаться и накупить увлажняющих масочек для лица. Очень люблю эту суету перед туром по книжным, предвкушаю много работы и радостных встреч.
Отрывок из книги Ольги Птицевой «Радиус хрупкости»
О том, что без помощи ей не справиться, Сеня думала всю первую неделю. И всю вторую, пока сидела на бесконечном сдвоенном уроке математики, где Гусев вымучивал из класса решение особо заковыристых задачек. Сеня наблюдала, как тянет руку Женечка, как задумчиво строчат в тетрадях Афонины, и ей становилось даже не тоскливо, нет, скорее безнадежно.
— Сеня, не хотите с нами поделиться вариантами? — спросил ее Гусев, когда она окончательно зависла над уравнением; пришлось поспешно собираться с мыслями.
Мыслей хватило на жалобное:
— Мой вариант уже озвучила Лиля.
Гусев покивал:
— Ахмедова нам предоставила самое типовое решение, это неплохо, но можно интереснее. Подумайте еще немного.
Сеня перехватила на себе ироничный Лилькин взгляд и отвела глаза. У локтя, где беззвучно писал на двойном листке Фрост, раздался сдавленный смешок. Сеня дернулась, смешок затих. Захотелось двинуть так, чтобы почувствовать им хоть что-то живое. Обычно по левую сторону от Сени было тихо и прохладно, будто чуть поддувало из форточки, за которой мороз.
Зато на вопросы учителей Фрост отвечал безошибочно. Вставал с места почти бесшумно, подбирал слова молниеносно, словно заранее знал, что спросят именно его, и успел хорошенько подготовиться. Сеня давила в себе болючий укол зависти. А Фрост усаживался обратно на стул и растворялся в вакууме, что возникал вокруг него в ту же секунду, как учитель отводил взгляд.
— Слушай, а чего он такой? — все пыталась спросить Сеня у Женечки, но слова застревали в горле, потому что спрашивать хотелось другое: — Слушай, а чего вы с ним так?
За этим «так» скрывался единый воздух, становящийся густым и едким, стоило Фросту зайти в кабинет к остальным. Его не били. Или, может, не делали этого при Сене. Но мелкие пакости, которыми наполнялся каждый день, возводили вокруг Фроста даже не стену, а бронебойный колпак. Временами Сеня забывала, что сидит не одна, разваливалась поудобнее, а потом утыкалась в локоть или плечо и вздрагивала то ли от страха, то ли от отвращения. Так бывает, если в темноте нащупать ногой влажную тряпку. И сразу не поймешь, то ли мама оставила швабру в углу, то ли это чья-то мертвая конечность валяется.
«Извини, я случайно», — хотелось прошептать Сене, чтобы как-то обозначить прикосновение, но и эти слова застревали в ней.
Вдруг простое «извини» само собой прорубит окошко в беспросветном вакууме, вдруг потянет за собой ответное слово? Вдруг завяжется разговор? Вдруг его услышат? Вдруг на следующее утро Сеня зайдет в класс и с порога получит в лицо пережеванный бумажный шарик, липкий от свежей слюны? Вдруг достаточно всего одного слова, чтобы оказаться по другую сторону от остальных?
Сеня и так уже стояла на краю. Она чувствовала это по обрывкам разговоров, пойманных в курилке, куда ее уже никто не звал, она сама шла, ожидая каждый раз, что ее не пустят. Пока еще пускали. Но говорили о чем-то неясном, определенно тайном. Своем.
— Ну, Сашка там вообще темное творит, — улыбалась Женечка, жадно вдыхая дым от Лилькиной сигареты.
— Гриф-то? — скалился Почита, обнажая крепкие зубы. — Да ровный он чел, не начинай. Я к нему не с пустыми руками.
— Главное, после него руки мой. — Лилька курила больше всех, а говорила — меньше, зато смотрела цепко, и все мимо Сени.
— А вы коготь на нем видели? — Иногда с ними из класса выходили Афонины, но в разговор встревала только Настя, а Вадик больше молчал и щурился на солнце. — Искусственный, наверное.
— Обижаешь, у Санька все натуральное. — Почита забирал у Лильки сигарету, докуривал и тушил о стену. — Ладно, погнали, а то начнут орать, что мы тут тремся после звонка.
— Такое ты ссыкло, Лешенька. — Лилька тянулась, хлопала ладонью между его лопаток, но вставала и шла. И все они шли. Продолжали перешучиваться, но шли. И Сеня послушно шла за ними, не понимая ни единого слова в их разговорах.
На уроках никто обычно не переговаривался. В классе нагнеталась тишина, как воздух в шине, — она повышала давление, пока в ушах не начинало тонко звенеть. Сеня откидывалась на стуле, смотрела на остальных. Наблюдала за ними, выискивала подтверждения своим страхам. И находила.