К сожалению, сайт не работает без включенного JavaScript. Пожалуйста, включите JavaScript в настройках вашего браузера.

«Правила молчания и чистоты»: автофикшен-рассказ о заразности насилия

Фото Aliaksandr Liulkovich / Getty Images
Фото Aliaksandr Liulkovich / Getty Images
«Я много думаю о том, как именно люди оказываются в ужасных ситуациях», — рассказывает писательница Наташа Тюлешина. Forbes Young публикует ее рассказ «Правила молчания и чистоты», посвященный распространению насилия

«В писательстве мне нравится внутреннее стремление передать текстом ощущения, которые сложно выразить иначе. Мало что-то сфотографировать, чтобы показать — вот, это оно. Текст позволяет сконструировать контекст вокруг, ненадолго перестроить мышление читательницы на другую волну. Короче, если получилось хорошо, текст позволяет побыть не собой, не здесь и не так и мне, и, надеюсь, читательнице. И вместе в этой другой реальности мы можем рассмотреть ближе что-то совсем незначительное», — делится в беседе с Forbes Young писательница Наташа Тюлешина из Санкт-Петербурга. Ее автофикшен-рассказ «Правила молчания и чистоты» вошел в сборник «Поймать мать» издательства Soda Press. Редакторы собрали в нем тексты «о дистанции и близости, о побеге из дома и возвращении, о попытке пересобрать образ матери и определить, что значит ей быть — и можно ли ее поймать».

«Мой рассказ, если не задерживаться на моей одержимости стиркой, про заразность насилия. Я много думаю о том, как именно люди оказываются в ужасных ситуациях, ведь это никогда не похоже на падение в люк, скорее, это медленные незаметные шаги к изменениям, поступки, которые могут выглядеть абсолютно нормальными, даже заботливыми или просто безобидными, — объясняет Тюлешина. — В моем рассказе свекровь заразилась этой болезнью давно и пытается отвести внимание главной героини от симптомов, показать, что если для нее происходящее нормально, то и с героиней не происходит ничего такого. Более того, героиня будет ненормальной, если среагирует как-то иначе, попробует себя защитить».

Forbes Young публикует рассказ «Правила молчания и чистоты» Наташи Тюлешиной.

Обложка книги «Поймать мать. 21 рассказ о материнских фигурах»
И все они каким-то образом хотели взять меня под крыло, а в качестве платы за заботу и внимание — заставить меня чем-то напоминать их самих
Сильвия Плат, «Под стеклянным колпаком»

Я хочу рассказать о стирке. Рассказать, как грязное становится чистым, сколько в этом покоя. И о стиральной машинке Candy, которая хорошо работала только на цикле быстрой стирки, а с остальными не справлялась и зависала, полная воды. Она была у меня первой. А до нее был серый пластиковый таз. Я наполняла его кипятком. Сунуть в таз все грязное и мучать руками, пока оно не очистится. Потом приходилось часами вымывать порошок под краном. В тазу оставалась тепловатая мыльная вода. 

 

Первый раз сложить грязные вещи в Candy мне предложила свекровь, Саида.

— Ну же, собери его, а заодно и свои вещи, чего ты! — сказала она через дверь. Я видела ее расплывающийся силуэт за стеклом. Больше никакого таза, я уехала от него. Сбежала в мир машинки Candy. И все, что нужно, — собирать еще чье-то разбросанное по полу грязное белье. Я точно справлюсь!

Саида умела так делить обязанности, что они не казались в тягость: нашинковать капусту, накрыть на стол — я умела все это, но не так, как надо. Так что получалось, что я не умела ничего. Но это была не беда.

Моей обязанностью стало развешивать свежевыстиранное белье. Коридор пах альпийскими лугами, а трусы и носки нужно было вешать на боковые крылья сушилки, чтобы их не уволокла собака. Выкупать украденное тоже полагалось мне, протягивая к недовольной морде ладонь с конфетой. Пес деликатно брал ее губами, и тут нужно было резко выхватить носок. Порой вместо носка я получала рык. Тогда нужно идти за подмогой. Еще одна конфета, рык и перекатывающийся мат. Добыча — в руках у свекрови. После выкупа в ней или в носке могли появиться новые дырки.

 

Две женщины на кухне — в анекдотах шутят, что это плохо, но нам было хорошо. Я сидела за кухонным столом, воткнутая в угол диванчика у холодильника. Волосами задевала бесчисленные магниты. Они были развешаны по странам и ценности — с краю недорогие, я не боялась их задевать.

Я сидела в углу, чаще курила, иногда тихонечко пила кофе. Завтракать было нельзя, пока не проснутся мужчины. Мне никто никогда не говорил этого прямо, но Саида не завтракала тоже. Она гладила белье — все белье, даже продырявленные трусы с носками, которые я выкупила у пса, — и смотрела детективы со звуком всего на пару делений выше нуля.

Саида безошибочно распознала сюжетный поворот. Стоило Эндрю Скотту показаться на экране в ярких стрингах и начать флиртовать с Шерлоком, она моментально указала на него: «Злодей!»

Думаю, это умение развилось потому, что сюжет становился скорее видимым, чем слышимым. Слова теряли значение.

По всему дому висели фотографии свекрови. Молодой, со стрижкой французского гамина, с лицом героинь Анны Кариной, в глазах — тоска Ольги из «Зимней вишни». Саида позирует в Париже, Брюсселе, Диснейленде. Зеленоватые фотографии сняты на мыльницу. Темные расплывчатые — полароиды.

 

Днем в выходной после завтрака она наконец ложилась досыпать, прямо там, на кухонном диванчике. И фотографии смотрели на нее сверху вниз, смотрели на меня, предлагая оценить, как сильно она изменилась. Длинные седые волосы раскиданы по диванной подушке, сухие пятки торчат из-под пледа. Саида спала, убаюканная Джессикой Флетчер, которой наконец было позволено иметь голос и спасти очередного племянника от обвинений в убийстве.

Саида родилась в Ленинграде в семидесятых. Ее родители познакомились на работе. Семья отца так и не признала ее мать — русскую, гулящую, работающую. Зато признали дочь. Свекровь познакомила меня с десятком своих дядьев и племянников — семейной шуткой было попросить догадаться, скольких из них зовут Артурик.

Когда она была студенткой, родителей распределили на работу в другую страну, пришлось тянуть за все ниточки, чтобы оставить Саиду в Ленинграде. Чудом удалось уговорить двоюродную тетку приютить первокурсницу у себя. Так началась ее самостоятельная жизнь.

Родители присылали лучшие шмотки. Во времена, когда уже не осталось ничего настоящего в Советском Союзе, она носила американские джинсы и мини-юбки. Конечно, она была сердцеедкой. Длинная, тонкая, спортивная, с ногами от бровей. И на факультете, где набиралось от силы десять девчонок на весь поток. Девчонок, которые пришли за дипломом. Саида же пришла, чтобы найти себе мужа.

Свекровь очень переживала о своей красоте. Больше не тонкая, она обводила себя на фотографии пальцами в золотых кольцах и обещала перестать есть. Но все равно, когда заканчивался день с завтраком не раньше, чем проснутся мужчины, и наступал ужин в два часа ночи — с обязательной переменой блюд и вином, — она ела. Ее место за столом было с краю, на табуретке-лестнице, ближе к плите, чтобы удобнее было подавать.

Все случилось из-за рыбы. Я сидела, задевая головой не самые важные европейские города — Прагу, Бремен. Свекровь с улыбкой волшебницы достала вакуумную упаковку, в ней что-то длинное и черное. Поставила миску зеленого салата, разлила вино и взялась за нож — длинное и черное оказалось тушкой угря. Я знала его только в виде небольших полосок в суши. Угорь жирнился на тарелке нефтяным боком, мы не спускали с него глаз, будто он сейчас встанет и уйдет. Свекровь сияла — ее супермаркетный улов, ее угощение.

 

— Давай, — сказал свекор. Я не сразу поняла, что мы ждали его разрешения.

Свекровь расставила перед нами тарелки, отхватила ножом сперва один, а потом второй кусок угря и положила их оба себе. Ее пальцы впивались в черную плоть, выискивая там мелкие угриные кости, кольца хрустели друг об друга. Прошедшие проверку кусочки она складывала на тарелку свекра, стараясь не сильно повредить своим осмотром красоту угря.

Я повернулась к Андрею, он смотрел на меня выжидающе. Я почувствовала угриный нож под рукой и поняла: мне полагается отрезать два куска и запустить в них пальцы. Я посмотрела на магниты с Бременом и Прагой и сказала, что не хочу есть.

Рука Андрея опустилась на мое колено под столом, он обхватил его пальцами и сжал. Пальцы свекрови продолжали перебирать угриное мясо. Колено занемело, а вино, теплое и кислое, отдавало непросохшими тряпками.

Андрей сказал, что раз я не буду есть, то нечего сидеть за столом, мне нужно уйти в нашу комнату. Он вышел вместе со мной. Я его опозорила, я что, слепая? Почему я не могу быть такой, как надо? За закрытой дверью он вжал меня в стену, пока его кулак перебирал мое мягкое мясо — бедра, плечи, живот.

Свекровь постучала в нашу комнату, я увидела силуэт за стеклом, но не слышала, что она говорит. Андрей сдавил напоследок мое горло так, что я знала, что останутся следы, и вышел — телевизор заглушил разговор. Я села на кровать.

Я на пять лет моложе, чем была свекровь на кухонных фотографиях. На них у нее нет ни одного мягкого места — только углы, скулы, глаза, плечи. Может быть, в этом дело, что я не могу быть такой, как надо? Первый раз, когда Саида осталась в большом городе, в большом университете одна, у нее не было отбоя от поклонников. Она точно была такой, как надо, — высокой, худой, длинноногой. Она любила внимание и то, что не могли иметь другие. Молодой свежеразведенный аспирант на их кафедре был как раз таким — недоступным, по-байронически разочарованным в любви и по-советски влюбленным в свою работу. У него были печатная машинка, щегольский плащ, копна кудрей и друзья среди преподавателей и научного состава кафедры. Он водил ее на все модные пьянки, в университетской столовой они воровали хлеб, чтобы было вечером чем закусывать разведенный спирт, вдвоем ездили к его научному руководителю на Московскую, когда тот уходил в особенно глубокий запой. Он оставлял ее следить, чтобы научрук не вышел в окно и не задохнулся рвотой, а сам бежал ловить такси. В те времена у ночных таксистов можно было купить водки — садишься в машину, она делает круг по кварталу, выходишь, платишь и вместо сдачи получаешь заветную бутылку.

Снова замелькал силуэт за стеклом.

— Иди поешь, он ушел, — сказала свекровь в приоткрытую дверь.

На кухне оказались только мы двое — телевизор заглушил не только разговоры, но и уход Андрея. На столе тарелка свекрови, полная рыбных костей, остальные — отставлены в сторону. Я заметила на них две тонкие, как нитки, косточки. Я знала, свекровь извинилась — что пропустила, не заметила, отвлеклась. Я знала, что это все такая семейная шутка, все посмеялись над ее извинениями. Стали ли они от этого не-извинениями? Стало ли в них меньше ощущения своей вины?

 

Тарелка с небольшим куском рыбы и салатом дожидалась в холодильнике, свекровь поставила ее передо мной. Меня замутило от сладкого запаха плоти, я помотала головой — не хочу. Саидин взгляд снова стал таким, как на фотографиях, — темным и тоскливым. Я знала, что она специально и демонстративно отложила порцию для меня — иначе бы мужчины все съели, как и положено, как и говорил Андрей.

— Ну же, не выпендривайся, там нет костей, не переживай, тебе понравится! — Свекровь подвинула тарелку ближе.

Я снова мотнула головой, но она стала ватной от вина и растворяющегося в тепле страха. Стараясь не дышать, я начала есть.

По телевизору Коломбо просовывал нос в дверь, а свекровь смотрела на красные следы на моих руках и шее. Мы не говорили о них, но я знала, что ее понимание больше, чем можно выразить словами.

Во время очередных посиделок со всей кафедральной компанией она не захотела идти домой. Не захотела снимать модную юбку, вставать к плите, накрывать на стол, а потом засыпать под стук печатной машинки. Она опоздала на метро, а потом и на последний трамвай. Когда стало окончательно поздно, она час шла по рельсам, чтобы не заблудиться. Мосты, по счастью, были сведены, и она оказалась дома.

Следующие две недели на работу она не ходила. «Тяжелый грипп», — сипела она в трубку начальнице. Зарплаты тогда было платить нечем, так что на работе ее и не ждали. Маленький Андрей плакал и тянул к ней толстые ручки, поэтому она открывала настежь окно, ставила рядом коляску с укутанным ребенком и курила, глядя в серое небо.

Синяки сначала побурели, а потом пожелтели — момент, когда их уже легко скрыть даже неплотной пудрой. Саида снова сдала ребенка бабушкам и вернулась на работу. Над моей головой висят фотографии того периода: она стоит в сторонке, а в центре кадра — гордый отец с сыном на плечах. Она его третья жена — и первая, кто родила ему ребенка. Она победила его недоступность, он привязал ее к дому.

 

Когда я доела рыбу, свекровь подлила мне вина и села поближе.

— Ты подожди, — сказала она. — Темперамент с годами уходит. Видишь, он какой стал!

Она кивнула на закрытую дверь, за которой спал свекор. А я представила, хватит ли мне сил ждать 25 лет, и отпила вина. Мы сделали сериал потише. На следующий день свекровь ушла на работу, я взяла выходной. Свекор вернулся с прогулки с собакой в перепачканной куртке. «Как ее включать?» — спросил он меня. Мы вместе постояли над Candy, разглядывая светящиеся кнопки. Свекор ушел, занялся своими делами, я слышала, как стучит в его комнате клавиатура. Мне надо постирать ему куртку, мне надо подождать. Посидеть пару дней дома — сильная простуда, — пока следы не пожелтеют достаточно, чтобы их можно было скрыть неплотным консилером. Я засунула куртку в Candy, нажала нужные кнопки. В конце концов, машинка не таз, она сделает все сама, мне нужно только разобраться, на какой программе она работает, и подождать.

Я курила у открытого окна, глядя в серое небо, и ждала, когда достирается куртка.