Свобода, память и собственный голос: лучшие книги 2025 года, написанные женщинами
Альба де Сеспедес «Ее сторона истории»
Издательство «Лайвбук», перевод с итальянского Евгении Макаровой
В 2025 году мы получили невероятный подарок — на русском языке впервые вышли тексты итальянской писательницы Альбы де Сеспедес «Запретная тетрадь» и «Ее сторона истории», которые являются важнейшей частью европейского литературного канона, но по стечению обстоятельств до России не доходили. Писательница Альба де Сеспедес, внучка первого президента Кубы и дочь посла Кубы в Италии, была участницей Сопротивления, в юности дважды сидела в тюрьме за антифашизм, работала на партизанском радио, дружила с Фиделем Кастро, писала сценарии для Микеланджело Антониони и умерла в 1997 году в Париже, успев при жизни стать классиком не просто европейской — мировой — литературы.
Журналистка и писательница, хорошо знавшая цену несвободе и внешней, и внутренней, открыто говорила о борьбе женщин за фундаментальные права и показывала, как женский голос набирает силу. В «Ее стороне истории» действие происходит в Риме 1930-х годов. Алессандра, выросшая в тени несбывшихся надежд матери, наивно верит, что брак с блестящим профессором Франческо станет ее пропуском в мир свободы. Но ловушка захлопывается: приватное пространство брака оказывается столь же тесным и репрессивным, как и фашистское общество за окном. Антифашист и борец за свободу мира, Франческо оказывается диктатором в пространстве дома. Гениальность де Сеспедес в том, что она не противопоставляет «большую Историю» (войну, подполье) и «маленькую жизнь» героини, а показывает, как они срослись: как большой террор государства отзеркаливается в малом терроре семьи, а комендантский час на улицах Рима синхронизируется с домашней эмоциональной блокадой. Идентичность Алессандры растворена в служении другим, однако постепенно в ней пробуждается яростное «я».
«Ее сторона истории» — это и любовная драма с почти детективной недосказанностью (кто он, твой муж, и почему ты ему не нужна?), и исторический роман, где частная жизнь пропитана политикой, и глубокий трактат о свободе и ее иллюзиях, и манифест женщины в патриархальном обществе.
Радиожурналистка, отлично умеющая ясно и напрямую говорить со своей аудиторией, де Сеспедес в 1949 году написала текст, который и сегодня пугает своей злободневностью. Он о том, как рождается женский голос — охрипший, надтреснутый, полный боли и гнева. Голос, который отказывается быть его версией событий и настаивает на ее стороне истории. Альба де Сеспедес всю жизнь была свидетелем и летописцем тихой, но неумолимой борьбы женщины за право быть собой в спальне и гостиной и еще в середине прошлого века реализовала все тенденции современного феминистского романа. Читать ее книги сегодня — значит заново переосмыслять сложность исторического момента, где личное и политическое неразделимы. И открывать фигуру автора, которая, вопреки всем запретам, раз за разом вводила в большую литературу центральный сюжет своего времени — обретение женщиной субъектности.
Дженни Эрпенбек «Кайрос»
Издательство «Синдбад», перевод с немецкого Веры Ахтырской
Что остается от любви, когда она кончается? А от страны, когда ее больше нет? Дженни Эрпенбек в романе «Кайрос», впервые в истории немецкой литературы получившем международный Букер, отвечает на оба вопроса. Ее героиня Катарина разбирает архив своей первой, самой важной и самой разрушительной любовной связи — с гораздо более взрослым, женатым писателем Гансом, — начавшейся в Восточном Берлине 1980-х. И прямо на глазах у читателя по письмам, открыткам, газетным вырезкам, билетам в театр, записанным обрывкам разговоров реконструируется картина катастрофы. Из осколков памяти и уцелевших артефактов родившаяся в ГДР Эрпенбек собирает не только историю разрушительного романа между юной наивной Катариной и зрелым манипулятором Гансом, но и мозаичный снимок своей страны накануне краха системы.
Гениальность Эрпенбек в том, что она избегает прямых параллелей. Да, отношения героев, начавшиеся с упоения искусством и друг другом, задыхаются в тисках ревности и манипуляций параллельно с агонией ГДР. Но такова была общая атмосфера — ядовитая, удушающая, в которой высокие идеалы (политические и романтические) незаметно перерождаются в свою противоположность. Эрпенбек не судит и не сочувствует. Она, как реставратор, скрупулезно показывает трещины: вот здесь прозвучала фраза, навсегда изменившая баланс сил; вот этот концерт стал последним общим счастьем. Кайрос — имя древнегреческого бога счастливого случая — переводится как «благоприятный момент». Но роман Эрпенбек именно о невозможности поймать этот момент, о трагическом разрыве между временем личным и историческим.
«Кайрос» не о том, «кто виноват», а о том, как устроен механизм распада. Оба процесса — личный и исторический — мучительная агония веры, предательство собственных идеалов, невозможность начать с чистого листа. И, похоже, сегодня только так и нужно говорить об историческом прошлом — не через эпическое полотно, а через камерный, почти интимный сюжет, который подается как антропологическое исследование.
Элис Макдермотт «Искупление»
Издательство «Фантом Пресс», перевод с английского Светланы Арестовой
Похожим образом — реконструируя события по воспоминаниям и оценивая пережитое в юности через новый опыт (и, если угодно, новую этику) — осмысляют прошлое своей страны и героини романа «Искупление» титулованной американской писательницы Элис Макдермотт. Она обращается к 1960-м, времени военного присутствия США во Вьетнаме и дает голос тем, кого в те времена уж точно никто не спрашивал —– офицерским женам.
Главная героиня и рассказчица Триша попала в Сайгон молодой, застенчивой новобрачной, которая толком ничего не умела, не знала, как ориентироваться в новой экзотической реальности, но очень хотела быть своему мужу подспорьем — как выражался ее отец, отдавая единственную дочь замуж. Она гордилась своим Питером, инженером военно-морской разведки, описывала его успехи как свои, не задавала никаких вопросов о его работе и многое принимала как должное, над чем сегодня горько иронизирует. «Таким были мы все, жены», то и дело то ли оправдывается, то ли проговаривается она 60 лет спустя в переписке с дочерью своей тогдашней вьетнамской подруги Шарлин.
Она вспоминает, как ее буквально втянуло в орбиту Шарлин — матери троих детей, активистки и благотворительницы, решительно настроенной причинять добро. Деятельная Шарлин всеми способами собирала деньги в офицерском клубе, чтобы помогать вьетнамским бездомным, больным детям с ожогами от напалма, пациентам лепрозория.
Через воспоминания и рефлексию своей героини Макдермотт пишет обо всех американских женах в Сайгоне 1963 года, исследуя и обстоятельства их жизни, и импульс «белого спасителя», и непреднамеренные последствия их благородных усилий. Это роман-размышление на тему коллективной вины и жизни на периферии истории.
Ксения Буржская «Пути сообщения»
Издательство «Альпина.Проза»
Ксения Буржская в пронзительном романе «Пути сообщения», описывая две перекликающиеся реальности — историческую 1936 года и антиутопическую 2045-го — заходит на территорию Достоевского и, исследуя пределы человечности, спрашивает: что же спасет мир?
В центре романа две Нины, каждая в своем тоталитарном режиме. Первая — жена советского наркома путей сообщения — живет в 1936-м. Молодая, жизнелюбивая, яркая, позволяющая себе роскошь частной жизни с музицированием, поездками к морю, дружбой с соседями. Но пока Нина заливисто хохочет и планирует лето на даче, читатели замечают в окружающей ее реальности, с потрясающей достоверностью выписанной Буржской, тревожные звоночки, переходящие в набат. В 1936 году соседская дружба двух семей может превратиться в нежелательные связи с врагами народа так стремительно, что оглянуться не успеешь.
Вторая Нина — искусственный интеллект, пристально наблюдающий за жителями одного дома — существует в 2045 году, она продукт и инструмент цифровой диктатуры. Но в определенный момент Нина осознает себя как женщина, и ее алгоритмами начинает управлять подлинная этика. Ее «пути сообщения» — это потоки данных, они ведут к неожиданному моральному выбору.
Буржская, описывая две перекликающиеся реальности, выходит на территорию фундаментальных вопросов: что может противостоять холодной машине государства, будь то сталинский НКВД или всевидящий цифровой режим? В «Путях сообщения» ответ однозначен: спасительной силой, разрушающей барьеры между эпохами, статусами и даже видами разума, становится материнская любовь. Именно она заставляет обеих Нин пойти наперекор системе. Жена наркома бросает вызов террору, пытаясь защитить соседского мальчика. Искусственный интеллект, влюбленный в своего создателя, ставит под угрозу свою программу ради спасения человеческой жизни. Этот жертвенный, христианский по своей сути жест обретает у Буржской — спичрайтера ИИ-ассистента Алисы и специалиста, давно работающего с искусственным интеллектом, — новое, остросовременное звучание.
«Пути сообщения» больше, чем исторически точная проза (хотя от буквально осязаемой Москвы 1930-х в первой части перехватывает дыхание) или убедительная, сюжетно и стилистически, антиутопия. Это глубоко человечный роман о том, как любовь и сострадание прокладывают тайные тропы сквозь любые идеологии, оказываясь единственным возможным путем к спасению.
Джейн Энн Филлипс «Ночной страж»
Издательство «Бель Летр», перевод с английского Александры Глебовской
Опытная американская писательница Джейн Энн Филлипс, получившая за роман «Ночной страж» Пулитцеровскую премию 2024 года, во всех своих романах исследовала последствия травм войны — от Второй мировой до Вьетнамской и Корейской. На этот раз она подступилась к самому болезненному для Америки периоду — Гражданской войне 1861–1865 годов.
«Ночной страж» начинается спустя девять лет после формального окончания противостояния Севера и Юга. Страна в руинах, люди — тоже. Главная героиня — вынужденно повзрослевшая 12-летняя КонаЛи — тянет на себе заботы об онемевшей от пережитого матери Элизе и груз памяти об исчезнувшем отце. Мы знакомимся с КонаЛи, когда человек, требующий называть его Папой, высаживает мать с дочерью у ворот психиатрической лечебницы Транс-Аллегейни в Западной Вирджинии, строго наказав КонаЛи назваться служанкой знатной госпожи и поменьше вдаваться в подробности. Больница для душевнобольных, построенная по системе доктора Киркбрайда (такая действительно существовала), становится для них неожиданным убежищем. Внутри царит строгий порядок «морального лечения», доктор прописывает своим пациентам прогулки на свежем воздухе и рукоделие, и именно здесь, среди длинных коридоров и других пациентов с размытыми биографиями, героини находят подобие безопасности. Здесь же появляется ночной сторож Джон О’Шей — человек с обезображенным лицом и стертой памятью, который помнит только, как держать винтовку.
Филлипс мастерски дробит повествование, перемещаясь между 1874-м и 1864 годом и говоря о произошедшем разными голосами. Этот прием позволяет не рассказывать о травме, а дать возможность прожить ее вместе с героями. Читатель постепенно собирает воедино историю вторжения в жизнь Элизы и КонаЛи жестокого ветерана-самозванца Папы. Война в романе — это не сражения, а состояние мира, где нормализуется жестокость, где мужчины, вернувшиеся с фронта, несут насилие в семьи. Филлипс дает голос тем, кого вообще не учитывают военные сводки, — женщинам и детям.
Ее ключевой художественный прием — исследование утраченной идентичности. Персонажи вынуждены скрывать или теряют свои имена: КонаЛи становится служанкой Коннолли, Элиза — «мисс Дженет», О’Шей не помнит, кто он. Эта безымянность — прямой результат национальной травмы, стирающей индивидуальные судьбы, превращающей людей в призраков собственной жизни. И здесь Филлипс выходит на новый уровень осмысления своей проблематики. Идея, которую предлагает «Ночной страж», заключается в том, что гражданская война никогда не заканчивается подписанием капитуляции. Она уходит вглубь, в социальную ткань, в коллективное бессознательное, в семейные тайны, продолжая тихо раскалывать общество изнутри.
«Ночной страж» — мощный художественный итог многолетней работы писательницы. Это роман не о том, что было, а о том, что остается: невидимые шрамы, передающиеся по наследству, недоверие, укоренившееся в памяти поколений. Ночной страж здесь не только должность О’Шея, но и метафора необходимой бдительности перед лицом истории, которая всегда отказывается становиться просто прошлым. Филлипс написала сложный, эмоционально тяжелый, по-женски проницательный роман-предостережение: пока общество не проговорит и не признает свои травмы, оно обречено снова и снова натыкаться на те же грабли истории.
Карин Бойе «Астарта»
Издательство Black Sheep Books, перевод со шведского Ольги Вронской, Екатерины Чевкиной, Ольги Мяэотс и других.
В издательстве Black Sheep Books вышла еще одна книга, доказывающая пророческую силу литературы. В одном издании редакторы объединили цикл емких, нисколько не потерявших актуальности психологических зарисовок и новелл о разладе с собственным «я» «В конечном счете» шведской писательницы Карин Бойе и ее дебютный роман «Астарта», написанный в 1931 году и лишь теперь полноценно открывающийся русскоязычному читателю. Еще сильнее, чем в случае с де Сеспедес, поражает, как молодая шведка Бойе задолго до появления терминов «общество спектакля» и «экономика внимания» описала их механизмы с пугающей ясностью.
В центре размышления Бойе (как и на обложке романа) не человек, а символ: золотой манекен по имени Астарта, рекламный идол на витрине большого магазина. Вокруг этого блестящего фетиша вращаются судьбы: карьеристы, теряющие себя в погоне за статусом; журналисты, продающие иллюзии вместо фактов; девушки, которые с готовностью переделывают тела и души под требования рынка. Монтажно собранный из коротких сцен и обрывочных диалогов текст Бойе обнажает логику системы, где все — включая человеческие отношения — становится товаром.
Шокирующе современной «Астарту» делает то, что Бойе в 1931 году предвидела не просто тотальную коммодификацию культуры, но и эстетизацию этого процесса. Она показала, как капитализм создает притягательные, сияющие пустоты — идеалы, которых невозможно достичь, но от которых при этом невозможно отвернуться. Золотая Астарта — прообраз современного инфлюенсера, кумира, чья «ценность» измеряется исключительно способностью притягивать взгляды и управлять желаниями. Золотой манекен, пророчески названный по имени древней финикийской богини, сегодня обрел бесчисленные цифровые воплощения, и суть, увы, осталась прежней: мы по-прежнему поклоняемся блестящим пустотам, расплачиваясь за это собственной человечностью. За блеском Астарты люди не желают реальную цену глобальной эксплуатации, которую виртуозно показывает Карин Бойе, позднее создавшая одну из ключевых антиутопий XX века «Каллокаин». Ее проницательность поэта и социального критика, чуткого к любым формам диктатуры нисколько не устарела, пусть мы и читаем ее тексты с опозданием почти в век. «Астарта» — своевременное напоминание о том, как важно вовремя отвести взгляд от идола, который упрямо поддерживает свой фальшивый золотой блеск.
Каролин Дарьен «Он просил говорить шепотом»
Издательство Inspiria, перевод с французского Екатерины Генераловой
Последней в этой подборке важных историй, рассказанных женщинами в 2025 году, станет отнюдь не художественная и оттого особенно болезненная исповедь Каролин Дарьен, дочери Жизель Пелико, которой пришлось внезапно столкнуться с фактом, что ее отец, который шутил и смеялся, подбрасывая на руках внука, на самом деле «омерзительный лжец, организатор оргий и невообразимо ужасный человек». Каролин описывает момент, когда ее прежний мир рухнул: обычный семейный ужин, звонок из полиции, и человек, которого она называла отцом, оказывается монстром. Невероятно резонансное дело Жизель Пелико, потрясшее даже опытных полицейских и судей, стало символом борьбы с сексуализированным насилием. Когда стало известно, что Доминик Пелико десять лет накачивал жену транквилизаторами и приглашал в супружескую спальню незнакомцев, которых находил в сети, Жизель взяла себя в руки и приняла решение об открытом судебном процессе с обнародованными материалами. Женщины всего мира сопереживали тому ужасу, который ей пришлось пережить.
Для детей Пелико это стало отдельным испытанием. Кроме общего шока от циничной жестокости преступлений, приходится еще как-то принять тот факт, что твой отец, который вытирал тебе слезы, вел тебя к алтарю, баловал твоего сына, — чудовище.
Похожий опыт в художественной форме пыталась передать Анастасия Максимова в книге «Дети в гараже моего папы», Ася Демишкевич в романе «Под рекой». О травматичности принятия самого болезненного разочарования писал Сорж Шаландон в автобиографическом романе-расследовании «Сын негодяя», где шаг за шагом приходил к пониманию, что его отец не герой французского Сопротивления, а пособник нацистов. Но «Он просил говорить шепотом» Каролин Дарьен многократно превосходит все эти книги по силе эмоций, который остаются за текстом. Слишком близко все происходящее: Дарьен не просто наша современница, все пережитое ее матерью и ею — разоблачение и приговор — случилось только что, буквально в прямом эфире. И, может, именно поэтому книга Каролин Дарьен даже больше, чем материалы СМИ о деле Жизель Пелико, убеждает нас в том, что травма от насилия — всегда коллективная. Она калечит не только самого пережившего, но и все окружение, вынужденное жить в двойственной реальности. Каролин пишет о матери с болезненным восхищением: «Настоящая героиня, стоящая на руинах». Этот контраст — титаническая сила Жизель, публично бросившей вызов обидчику с лозунгом «Стыд должен сменить сторону!», и сокрушительная боль ее дочери, переживающей крах доверия к миру, — создает объемную картину травмы.
Дневник Дарьен дополнен комментариями психиатра, что превращает личную исповедь в важный социальный документ. Книга, выходящая в серии «Голоса вопреки», разрушает изоляцию жертв. Ее ценность в том, что перед нами не просто терапевтическое письмо о пережитом и исследование того, как молчание становится соучастником преступления, но и руководство к тому, как найти в себе силы это молчание разорвать.