Эксперименты Мишеля Сифра: почему искажается время и как работают внутренние часы
Что происходит, когда ничего не происходит
Тот, кто никогда с этим не сталкивался, не может поверить, как легко потерять контроль над привычным нам чувством времени. Я сам испытал это в пещере, где побывал весной 1996 года по приглашению одного румынского ученого. Глубоко под землей, отрезанный от всего, я ощутил, какой хрупкой может быть наша ориентация во времени. Наш привычный счет минут и часов напоминает лед. Мы можем передвигаться по нему в обычной жизни с большими или меньшими проблемами, но все же он отделяет нас от моря других возможностей. Возможность исследовать время — богатство, невидимо присутствующее в каждом моменте. Я осознал это раз и навсегда.
Пещеры похожи на пространства вне времени. Мы на удивление быстро забываем о течении минут, как только оставляем за спиной последние проблески дневного света. Когда в ушах остается лишь звук капель воды, падающих со скалы, темп внешнего мира сразу теряет свою важность. За всю человеческую жизнь эти капли нарастят сталагмит не более чем на пару миллиметров. Человек движется в собственном космосе, измерением которого является возраст Земли. Мы, например, не можем оценить расстояние между собой и птицей в полете, потому что воздух не дает нам ориентиров. И точно так же в пещере, где нет никаких событий, теряются границы времени. Человек внезапно попадает в вечность.
Спелеологи обычно слишком заняты исследованием спусков, лабиринтов и тайных подземных рек, чтобы замечать, как постепенно размываются в их сознании прошлое и будущее. Но в любом случае спуск в подземный мир заканчивается через пару часов. Часы напоминают, что пора уходить и карбидная лампа тускнеет. На глубине редко кто остается ночевать. А как изменится ощущение времени, если продержаться там дольше? Станет ли такое отшельничество идеальной лабораторией для экспериментов с ощущением времени?
С надеждой на это Мишель Сифр мужественно проводит эксперимент на себе. Французскому геологу было 23 года, когда 16 июля 1962 года он, не взяв с собой часы, спускается в ледниковую пещеру в Приморских Альпах. Он намерен выяснить, что с ним станет, если на протяжении недель совсем ничего не будет происходить. В пещере на глубине 130 метров он устраивает себе лагерь, завозит около тонны продуктов питания и вещей, ставит палатку. Аккумуляторная лампа дает немного света, чтобы Сифр мог ориентироваться и делать заметки. Но батарейки — ценность, и их нужно экономить. И поэтому большую часть времени ученый проводит в полной темноте, сидя на раскладном стуле.
Единственное живое существо, которое он встречает, это паук. Сифр заводит с ним дружбу и разговаривает с ним. Но когда ему приходит идея разделить с пауком обед из консервной банки, тот погибает. Теперь Сифр совсем один.
Палатка и одежда очень быстро промокли насквозь, на термометре чуть выше нуля. Лестницу наверх его ассистенты забрали: Сифр не хотел поддаваться искушению и срывать эксперимент. Полевой телефон — его единственное средство связи с внешним миром. С его помощью ученый сообщает, когда он просыпается, когда ложится в спальный мешок и сколько, по его оценке, он сидит в темноте.
Сифр теряет ориентацию во времени. «Когда я звоню на поверхность и говорю, сколько, по-моему, сейчас времени, я уверен, что между подъемом и завтраком прошел всего час. Но вполне вероятно, что прошло часа четыре или пять, — отмечает он в своем дневнике, — и что сложно объяснить — это тот факт, что представление о времени складывается у меня именно в момент звонка. Если бы я позвонил на час раньше, я бы назвал такое же время».
С тревогой он осознает, что, хотя по-прежнему ощущает течение времени, это ощущение его обманывает. «Я чувствую, что неподвижен, но меня все равно уносит непрерывный поток времени. Я пытаюсь как-то за него ухватиться, но каждый вечер снова замечаю, что потерпел неудачу».
Но что понимать под словом «вечер»? В полной темноте понятия дня и ночи бессмысленны. Жизнь Сифра лишилась ритма — по крайней мере, так кажется «пещерному» человеку. Разницу между моментом, когда он просыпается, и началом завтрака, Сифр оценивает в 10 минут, а в действительности проходит полчаса. Однажды после приема пищи, который он считал обедом, Сифр почувствовал усталость и прилег. Проснувшись, он был уверен, что коротко вздремнул. На самом деле прошло более восьми часов.
Жизнь без чувства времени его изматывает. Сифр взял с собой проигрыватель, который питается от батареек, и ставит на нем симфонии Бетховена. Пластинка играет 45 минут. Но это ему не очень помогает. Как только тишина возвращается, он опять чувствует себя потерянным. В отчаянии он даже подумывает использовать в качестве часов газовую плитку. Исследователь знает, что содержимого газового картриджа хватает ровно на 35 часов. Но ведь тогда он больше не сможет себе приготовить даже чая, чтобы согреться.
Предвкушение момента засыпания становится его единственной радостью, даже несмотря на то, что сон от бодрствования он уже отличает не сразу. «Я смотрел в темноту с широко открытыми глазами и долго колебался, спрашивая себя, сплю я или нет. Я надеялся, что еще сплю, но очень скоро понимал, что все-таки бодрствую. Тогда я с досадой тянулся к выключателю, вылезал из спального мешка и начинал крутить циферблат телефона».
Однако путаница существовала только в его голове. Организм Сифра работал с четким ритмом. Друзья ученого, которые записывали каждый его звонок, отмечали, как педантично его организм управляет временем. День «пещерного» человека обычно длится 24,5 часа, из которых 16 он бодрствует.
Когда 14 сентября в подземный лагерь спускают веревочную лестницу и появляются ликующие друзья с шампанским, чтобы поздравить ученого с успешным окончанием эксперимента, Сифр протестует. В его дневнике все еще стоит дата 20 августа, а ведь он договорился со своими друзьями, что продержится гораздо дольше. Ученый представить себе не мог, что 25 дней от него просто ускользнули. Куда же скрылось это время?
Скрытое время
Сифр неоднократно повторял свой эксперимент. В 1972 году в Техасе, под наблюдением ученых из NASA, он пробыл под землей 205 дней. В тот раз его память недосчиталась целых двух месяцев.
У Сифра появились последователи. Среди них была француженка Вероник Борель-Ле Гуэн, установившая рекорд среди женщин, проведя 111 дней под землей. Эксперимент имел трагические последствия. По мнению ее психиатра, испытание изоляцией и потерей чувства времени погрузили искательницу приключений в глубокую депрессию, когда она поднялась на поверхность. Через год женщина покончила жизнь самоубийством.
Менее неприятными и опасными стали другие эксперименты, которые проводились одновременно с первым погружением Сифра в пещеру. Это происходило в бункере в поселке Андекс, неподалеку от Мюнхена. Научные сотрудники Института поведенческой физиологии Макса Планка организовали под землей уютные апартаменты, где в течение года сотни студентов жили неделями в полной изоляции. (Многих из них привлекала возможность исключить любые способы отвлечься от подготовки к экзаменам.) Единственный контакт с внешним миром проходил через шлюз, куда руководители испытательной группы в разное время передавали еду, иногда письма, а из апартаментов забирали анализы мочи, чтобы измерить уровень гормонов. На кроватях под землей были установлены датчики, которые автоматически регистрировали каждый период покоя добровольных заключенных.
Все эти эксперименты привели к тому же, что и подземный опыт Сифра. После короткой адаптации изолированные бессознательно начали следовать собственному ритму. Их день длился немного дольше обычного — у большинства участников эксперимента он составлял приблизительно 24,5 часа, у некоторых 26 или еще больше. Вот почему участники эксперимента ложились спать позже обычного, и поэтому, когда они покидали свою темницу, им казалось, что из жизни исчезло несколько дней.
У нас в голове тикают невидимые часы. Они управляют всеми процессами в организме, четко ведут нас сквозь день и ночь. Время в организме человека регулирует артериальное давление, гормоны и желудочный сок, заставляет нас чувствовать усталость и бодрость. Наши биологические часы и самые крутые механические работают с безупречной синхронностью, ведь наш природный хронометр — чудо точности. За десятилетия жизни они отстают или спешат максимум на пару минут!4 Поэтому организм знает внешнее время с точностью почти до секунды.
Благодаря своим экспериментам Сифр и его коллеги продемонстрировали общественности биологические часы человеческого организма. Мало кому из исследователей выпадает удача подобного большого открытия. Такой результат с лихвой компенсировал Сифру недели в изоляции. Дальнейшие результаты экспериментов оказались еще более захватывающими. Хоть время нашего организма и управляет нашим существованием, это не то время, которое мы чувствуем. Наше сознание создает собственное время — внутреннее. Это пульс нашей души. По нему мы измеряем все, с чем взаимодействуем, о чем думаем, что ощущаем.
Внутреннее время не зависит от течения механических и биологических часов. У Мишеля Сифра часы организма тикали безупречно, однако его чувство времени абсолютно отличалось от чувства времени его друзей. Мы сами ежедневно сталкиваемся с тем, что мозг не дает нам создавать свое собственное время. Иначе нам бы не пришлось пользоваться устройством на запястье, чтобы узнавать, который час.
Сколько длится один час?
Почему же при том, что наше тело владеет идеально настроенным инструментом для определения времени, мы не можем снять с него показания? Многие процессы в организме ускользают от нашего сознания. Печень весьма эффективно регулирует метаболизм, хотя даже после обильного застолья мы этого вообще не замечаем. Из чистой экономии большинство процессов в организме должны протекать вне нашего контроля. Мы бы сошли с ума, если бы пришлось постоянно держать в голове данные сотен тысяч биохимических реакций, которые происходят где-то в недрах нашего тела. За внутреннее время организма (и мы увидим это) тоже отвечает биохимия.
Возможно, метроном, задающий такт нашим дням, вовсе не подходит для того, чтобы считать минуты. Это предположение может показаться странным, ведь при мысли о времени мы сразу представляем циферблат, на котором минуты и даже секунды мы так же легко узнаем, как и время суток. Но все же для разных целей наручные часы имеют разные стрелки. Башенные часы не подходят для того, чтобы определить время победителя в забеге на сто метров, а секундомер не знает разницы между полуднем и вечером.
Часы тела и сознания отличаются друг от друга примерно так же. Нам нужно (и у нас есть) много критериев, чтобы ориентироваться во времени. Если мы пережили мгновение, нас интересуют секунды. Если нужно определить день и ночь, организму требуются часы, работающие как минимум 24 часа в сутки.
И, наконец, часы тела и сознания измеряют время совершенно разными способами. Часы тела определяют время автоматически. После 16 часов бодрствования мы устаем, хотим мы того или нет. Этот критерий заложен в нас с рождения.
Внутреннее время, наоборот, зависит от того, чем в данный момент занято сознание. Почувствовать это время — в высшей степени сложная задача для мозга. Но прежде всего нужно научиться измерять внутреннее время. Сколько длится один час? Вопрос только кажется простым. Правильно ответить мы сможем лишь тогда, когда измерим этот промежуток событиями. Один час, который мы простоим на трамвайной остановке, покажется вечностью. Один час в приемной врача будет более-менее терпимым. Один час в аэропорту перед межконтинентальным перелетом можно считать быстрой пересадкой. За всем этим стоят наши воспоминания о часах, проведенных на остановках, в кабинетах врачей, в аэропортах. Чтобы получить представление о длительности времени, мы используем память. Если она нам отказывает, мы теряем и чувство внутреннего времени.
Мишель Сифр потерял не память, а, скорее, ориентиры. Звуки в пещере звучат иначе, запахи тоже совсем другие. Кроме теней, отбрасываемых шахтерской лампой, разглядеть особо нечего. Прежде всего поток событий, который обычно несет нас, в пещере становится крайне слабым. Идут минуты, ничего не происходит, потом слышен звук капель, и снова тишина. В такой ситуации меняется ощущение времени, к которому мы привыкли, живя при свете дня. Вот в чем заключался эксперимент Сифра.
Трудности со временем
Чувство ритма дня и ночи запрограммировано в людях с рождения, и все-таки мы привыкли ориентироваться на минуты и часы. По ним мы договариваемся о встречах и прикидываем, сколько времени нужно на работу. Тем не менее минуты и часы не являются для нас естественными единицами измерения времени. В самые важные для нас периоды нам как раз не хватает врожденного понимания времени. Если бы природа это предусмотрела, жизнь была бы легче. Мы бы не опаздывали на поезда, могли бы без особых усилий планировать рабочий день, а на свидания приходили бы так же точно, как в полдень ощущаем чувство голода.
Почему эволюция лишила нас часов, отсчитывающих часы и минуты? Об этом можно только догадываться. Вероятнее всего, в прошлом просто не было необходимости измерять подобные промежутки времени. Живые существа должны приспосабливаться к ритму дня и ночи, чтобы, например, отправляться на поиски пищи, когда хищники спят. Это было вопросом жизни и смерти: когда выйдет зверь из норы — с рассветом или днем. А вот когда собирать первые орехи — ровно в 4 часа 17 минут или позже на четверть часа, — тут уже разницы никакой.
Минуты и часы в дикой природе бессмысленны. Без них обходятся человеческие племена, так в языках некоторых первобытных народов вообще отсутствуют обозначения для таких коротких временных промежутков5. Измерение отрезков времени появилось только в высокоразвитом обществе — о чем английский философ Джеральд Уитроу написал в труде «Природа времени» (The Nature of Time). Это было необходимо для того, чтобы люди ориентировались в сети социальных связей, которые становились все сложнее. Вот почему мы по сей день испытываем трудности со временем, и вот почему контролировать минуты и часы в нашем ежедневном хаосе гораздо сложнее, чем если бы мы жили в пещере.
Обычно мы воспринимаем время как однородную кашу, каждая ложка которой имеет такой же вкус, как и та, что остается в тарелке. В нашем представлении 60 секунд составляют минуту, 60 минут составляют час, а 24 часа — это сутки. И каждый отрезок является небольшой частью следующего.
Тем не менее чувство времени работает иначе. То, как мы воспринимаем одно мгновение, не имеет ничего общего с процессами, благодаря которым час в приемной врача становится невыносимым, а в полдень мы чувствуем голод. Когда мы погружаемся в чуждый нам мир, например в пещеру, разница становится наглядной. В повседневности она ускользает от нас, потому что, в случае сомнения, наш взгляд сразу падает на часы, которые всегда показывают определенное время. Этим поступком мы невольно (и чаще всего неосознанно) противоречим нашей природе. И именно поэтому равномерность хода часов кажется нам тиранической силой.
Нам дана свобода испытать гораздо более богатый опыт ощущения времени. Один час бывает больше, а иногда и меньше суммы его минут. А один день не всегда равен 24 часам.