Лингвист Максим Кронгауз — Forbes: «Искусственный интеллект не умеет «подмигивать»

Максим Кронгауз — лингвист, доктор филологических наук. В 1990 году начал преподавать в Московском государственном историко-архивном институте, который позже переименовали в РГГУ. Работал в европейских университетах в качестве приглашенного исследователя и профессора, в том числе в университете имени Стендаля в Гренобле в 2003–2005 годах. С 2015 года работает в НИУ «Высшая школа экономики» (НИУ ВШЭ). В 2020–2023 годах входил в состав Общественной палаты. Возглавляет Лабораторию лингвистической конфликтологии и современных коммуникативных практик НИУ ВШЭ и Лабораторию социолингвистики РГГУ. Автор множества статей и книг о русском языке. В число областей его научных интересов входят семиотика, грамматика, семантика русского языка, юмор и политический дискурс.  

«Искусственный интеллект не ходил в детский сад»

«Связь лингвистики с искусственным интеллектом близка к нулю, потому что лингвистов не позвали участвовать в создании искусственного интеллекта, обошлись без них. И лингвисты пытаются взять некий реванш и сегодня изучают искусственный интеллект, тестируют тексты больших языковых моделей, «ловят» искусственный интеллект. Моя группа, в частности, занималась тестированием и искала слабые места в искусственном интеллекте.

Фрагменты ИИ-текста бывают вполне человеческие. Но интересно, что есть как бы разные цели для искусственного интеллекта. Одна цель — это быть гуру, учителем, экспертом и знать все обо всем. А есть другая — быть хорошим собеседником, свойским парнем. Мы как раз тестировали разные большие языковые модели на вот эту «свойскость». Она присутствует в какой-то форме, но гораздо хуже, чем экспертность. Я сравнивал это с игрой «Кто хочет стать миллионером?», где есть первые пять шутливых вопросов, а потом вопросы становятся все сложнее и сложнее и доходят до самых сложных. Скажем, академик может ответить на самые сложные вопросы, но хуже справится с шутливыми. И искусственный интеллект точно так же. Как будто он не ходил в детский сад, где усваивается эта информация, которая в шутливых вопросах обыгрывается. То есть нет той самой культурной встроенности у него, хотя есть огромные знания, в которых он, наверное, уже опережает человека. 

Если говорить о текстах, очень трудно сформулировать, чем тексты искусственного интеллекта отличаются от человеческих. Они очень гладкие. На мой взгляд, в них отсутствует глубина, то, что мы называем подтекстом, языковой игрой — вот этого нету. Они очень плоские. И если мы будем общаться только с искусственным интеллектом, я боюсь, что мы тоже [это] потеряем. Мы же все время играем, мы же все время подмигиваем друг другу, вот эти вот проверки на «свой — чужой», цитаты, обрывки цитат, которые собеседники подхватывают. У искусственного интеллекта этого нет. И если мы будем настраиваться на искусственный интеллект, то мы неизбежно понесем коммуникативные языковые потери».

В чем особенность современного сленга

«Плата за вход [для сленга] уменьшилась, то есть легче войти в язык, потому что границы литературного языка немножко расшатались или размылись. Второе — сейчас необычайное внимание к сленгу. В сленге процессы идут гораздо быстрее, доходят до какого-то результата. В нормативном литературном языке очень много ограничений, и поэтому есть тенденции, которые никогда не дойдут до конца, всегда будет состояние движения, но очень медленного. Наблюдать некодифицированные формы языка, в том числе сленг, гораздо интереснее. Там быстрее меняются слова, быстрее появляются какие-то модели. 

Сейчас появилась одна из, как мне кажется, важных тенденций, заключающаяся в том, что сленг интересен обществу. Если раньше, когда ты изучал сленг, ты должен был находить, в том числе в интернете, какие-то источники, искать, кто первый сказал, то сейчас история всех слов подается на блюдечке. Если я хочу узнать, откуда взялось слово «скуф», то в интернете будут большие истории о том, кто такой Скуфьин, как слово возникло, почему возникло. Целые словари сленга создаются, разные проекты в интернете. И это очевидно привлекает интерес общества, не только лингвистов. 

Очень важная вещь для современного сленга — это мемный шлейф. Обычно, если возникает новое словечко, то оно сопровождается каким-то мемом, иногда картинкой, иногда даже видео. Приведу пример: недавнее слово, заимствованное из английского, — «анк», или uncle. Это такой молодящийся дядька. И сразу возникает картинка из сериала, где Стив Бушеми с бейсболкой с козырьком назад, со скейтом за плечами о чем-то беседует с тинейджерами. Понятно, что он существенно старше, но хочет казаться молодым. То есть сразу это слово подкрепляется каким-то мемом или визуальным рядом, и это тоже очень интересно. Раньше этого не было. 

Если раньше, в советское время, интеллигенты перекликались цитатами из Окуджавы, то сегодня появился инструмент, который только этому и служит, — это мемы. Это скорее инструмент на ступени тинейджеров, но и многие люди постарше его используют. То есть, если я какой-то мем произношу и вы его подхватываете, мы в каком-то смысле свои. То есть мем стал инструментом ровно этого перекликивания. Мы можем перекликиваться, и значит, мы одного примерно возраста, примерно одного круга общения».

Как сленг дал голос женщинам

«Появилась четверка неразлучных слов и образов: тюбик, масик, чечик и штрих. Это название мужчин не с точки зрения принадлежности их к какой-то культурной группе, типа гот, панк — это понятно, это некие сообщества. А это слова, которые возникли с точки зрения женщины. Это, собственно, качество мужчины для использования его в романтических отношениях, и это и взгляд женщины, и голос женщины. Вообще, таких слов в сленге очень мало, женщина почти не имеет своего голоса. Известное слово «папик», но тут женщина-охотница, папик — это объект охоты. А здесь просто серьезная классификация мужчин по их качеству.

Мы вообще плохо знаем о женщинах, как они разговаривают. Например, очень интересный вопрос: мы знаем, что в советское время мужчины в общении друг с другом матерились, это было нормой. А при дамах вроде было запрещено. Но мы не знаем, как общались женщины, потому что женщины это скрывают, и то ли это было, то ли этого не было, неизвестно. Поэтому сказать, как женщины классифицируют мужчин, нам с вами трудно. Но в любом случае не было таких ярлычков, отдельных слов, которыми можно классифицировать. 

А у мужчин такое было и продолжает быть, но, может быть, чуть меньше. Появились тоже слова-названия женщин. «Пикми» — это такая женщина немножко выпендрежная, которая подавляет всех, хочет быть главной. Появились, например, слова «тарелочница» и «капучинница». Это то, что раньше называлось «динамо», то есть женщина, которая приходит на свидание поесть или, более экономно, выпить капучино, но дальше исчезает. Интересно, что женщины, по-видимому, ответили словом «тарелочник». Но это не мужчина, который приходит поесть за счет женщины, а мужчина, который пользуется кулинарными способностями женщины». 

Почему споры и флешмобы в соцсетях сменились молчанием

«Все-таки нельзя сбрасывать со счетов страх. Причем это может быть и страх перед властью, и боязнь мошенников. Все-таки публичность создает определенные риски: чем больше о тебе знают, тем легче тебя подцепить на крючок. Это первое. А второе, конечно, — усталость, общая усталость, потому что вовлеченность в бесконечное общение утомляет. И ты постоянно на виду, то есть ты должен все время фиксировать себя, свое состояние, место, и, собственно, вокруг тебя тоже все это делают, и это некоторый перебор. 

Как лингвист, я могу сказать, что лет пять назад бесконечный спор, бурный, агрессивный о феминитивах был везде: в прессе, в интернете. А сегодня как-то об этом не говорят. Более того, часть изданий, которые активно продвигали феминитивы, закрылись, переехали, и это перестает быть актуальным в пространстве России. Все-таки консервативное отношение к языку сейчас, если не подавляющее, то основное.

В мире отчасти тоже, потому что новая этика — это такое русское название происходящего, но везде ослабли эти тенденции. Скажем, ушло BLM (Black Lives Matter). Не ушли — я не готов подробно об этом говорить, я не специалист — но не так заметны стали феминистские споры и такие движения, как MeToo. Трамп пришел к власти — и тоже другая государственная тенденция. Мы стали меньше публично высказываться, потому что это может иметь какие-то последствия. И поэтому проще уйти из социальных сетей или редко участвовать в разговорах. 

И, конечно, усталость. Грубо говоря, любому человеку иногда хочется помолчать, иногда хочется спрятаться в домик, и существование в соцсетях нарушало эту потребность в приватности. Иногда не просто усталость от постоянной публичности, но усталость от постоянной конфликтности. В соцсетях огромное количество конфликтов. Если ты видишь конфликт, ты бросаешься в него с головой, принимаешь чью-то сторону, ругаешься с кем-то, обзываешь нехорошими словами противников. Это тоже утомляет, вообще говоря, опять же, для некоторых людей это источник бодрости и радости, но некоторых это утомляет. Поэтому уход от такой постоянной конфликтности тоже очень важен». 

Как соцсети избавили от страха ошибки 

«Язык «падонков», который царил в нашем общении в нулевые годы, очень похож на классическую заумь Хлебникова и Крученых. Но она создавалась для узкого круга, а интернет придает огромный масштаб, и это становится обычной коммуникацией. Был такой футурист Ильязд, Илья Зданевич, который написал поэму «[Янко] крУль албАнскай». Она написана ровно так, как потом писали «падонки». Понятно, как это возникает, эта идея: албанский — что-то маргинальное и маленькое, и вот это для Зданевича и было важным. И потом в мемах тоже возникла замена слова «русский язык» на «олбанский» именно в ситуации, когда это воспринималось как что-то неизвестное и незначительное. Был скандал с одним американцем, который возмутился, что тексты в «Живом Журнале» пишутся по-русски, и вот тогда возник мем «Учи албанский». 

Конечно, это [распространение неправильного написания] влияет на грамотность: не зазубренную, заученную, а грамотность, которая воспринимается глазами и впечатывается в наш мозг. В идеале, надо бы к нам приставить одного корректора и одного редактора, и тогда у нас будет великолепная речь. Но общение исчезнет. В советской школе сделать ошибку — это был огромный позор, и, конечно, лучше не писать, чтобы не сделать ошибку. Либо стыд, боязнь ошибки, либо коммуникация, и люди выбрали коммуникацию. А «падонки» это заострили, для них сделать ошибку — это было некоторое достижение». 

Также в интервью Максима Кронгауза: почему речь в соцсетях не устная и не письменная, а гибридная, как выглядит фольклор в XXI веке и почему быть душнилой — почетно. Полную версию смотрите на канале Forbes Russia в YouTube и на странице в соцсети «ВКонтакте».