Бегство от свободы: почему все стали такими тревожными и надо ли это лечить

Самир Чопра — профессор философии в Бруклинском колледже и Центре аспирантуры Городского университета Нью-Йорка, специализирующийся на философии спорта, этике технологий и экзистенциальной философии. 

Он известен работами на стыке классической философской мысли и актуальных проблем современности. В книге «Тревожность. Философское руководство» Чопра обращается к одной из самых насущных проблем нашего времени — тревоге, которая стала практически универсальным опытом современного человека. В эпоху информационной перегрузки, социальных сетей, экономической нестабильности и экзистенциальных угроз вроде климатического кризиса, тревога превратилась из индивидуального переживания в коллективное состояние общества.

Чопра предлагает философский подход к пониманию тревоги, основанный на идеях Кьеркегора, Хайдеггера, Маркса и других мыслителей. Чопра утверждает, что тревога — это не обязательно расстройство, которое нужно лечить. Ее можно рассматривать как фундаментальную часть человеческого существования и даже путь к глубокому самопознанию. 

В своей книге современный философ рассматривает четыре философские школы в их отношении к тревоге: буддизм, экзистенциализм, психоанализ и критическую теорию. В итоге он приходит к выводу, что тревога является производным нашей свободы, а также следствием социальной и экономической неопределенности. Чопра призывает осознать тревогу как естественную часть жизни и противостоять ей с помощью принятия, активизма и созерцания. 

«Тревожность. Философское руководство» выходит в марте в издательстве «Альпина нон-фикшн». Forbes публикует отрывок. 

Мы всегда подозревали, что устройство этого мира и действия других людей вызывают у нас тревогу, поскольку история человечества и ее условия формируют человеческое сознание (и наоборот, эти процессы взаимосвязаны). Следовательно, наша фундаментальная экзистенциальная или психоаналитическая тревога должна находить выражение в материальных условиях и культурных укладах нашей жизни. В результате довлеющие над нами страхи находятся в прямой зависимости от тех культурных форм, в которых мы существуем, и от истории социально-экономических отношений. В Соединенных Штатах, стране свободных и храбрых, нации с самым высоким уровнем потребления медикаментов и наивысшими в мире показателями экономического неравенства, царят финансовые страхи и тревоги. В других странах население преследуют иные страхи — политические (войны), социальные (гражданские беспорядки, судебные преследования меньшинств) и географические (изменение климата). Тревога европейца XVIII века отличалась от тревоги азиата XX века или американца XIX века, поскольку она проявлялась в разных культурных и ментальных пространствах. В XXI веке наши социальные, политические и экономические моральные обстоятельства претерпели изменения, как и проявления нашей тревожности. Каждая эра, каждый век, каждая эпоха порождают собственные, характерные только для нее страхи и культурные тревоги, передаваемые родителями, друзьями, учителями, а также музыкой, которая играет на вечеринках и в машинах, посланиями в рекламе и на билбордах, обрывками разговоров взрослых, которые ребенок слышит через приоткрытые двери. 

Каждая культура и каждая эпоха предлагают собственные представления о смерти и небытии, свой особый способ вычеркивания нас из воображаемого дома внутри нее, чтобы подвергнуть нас отчуждению, усилить наше экзистенциальное одиночество. Наиболее характерная черта современного человека — это горестное изгнание из прежних пристанищ, моральных и духовных. «Смерть Бога» стала концом духовного утешения и успокоения, тревожной встречей с безбожием, утратой вселенского предназначения и морального порядка. Гелиоцентрическая модель Коперника была разрывом с воображаемой небесной опорой, отчуждением от более безопасных, утешительных космологических представлений. Фрейдистская революция, в свою очередь, способствовала глубокому отчуждению человека от самого себя, разделению его на области познанного и непознанного. Вслед за этими повсеместно признанными революциями или параллельно с ними многочисленные культурные, социальные и научно-технические революции эпохи модерна принесли с собой характерную для этих эпох неопределенность, что привело к горячим и искренним прокламациям о сменяющих друг друга «веках тревоги». Радикальные преобразования промышленной революции и вопиющее неравенство эпохи модерна (усугубляемые хищническим колониализмом и империализмом) значительно усилили тревогу в тех обществах, которые были затронуты ими наиболее сильно. По мере того как цивилизация движется вперед, оставляя позади обломки старых социальных и культурных форм, а теперь и благодаря изменению климата (еще один созданный нами мир), тревога, кажется, неуклонно возрастает. Ярким проявлением этого растущего ощущения страдания в нашем современном мире является то, что все чаще ведутся дебаты о репродукции: мы задаемся вопросом, стоит ли нам вообще продолжать род, то есть реализовывать нашу основную биологическую функцию в мире, будущее которого столь неопределенно. Наши предшественники никогда не сталкивались с этой острейшей моральной проблемой, так как никогда не испытывали наших тревог. 

В новом тысячелетии мы открыли для себя также «мужскую тревогу», которую переживают те, кто на работе или дома имеет дело с женщинами, исповедующими феминистские идеалы. Мы узнали также о «белой тревоге», которая развивается у тех, кто регулярно сталкивается с «расово просвещенным» миром, его требованиями социальной справедливости и сопутствующих материальных и нематериальных компенсаций. Кроме того, стало возможно говорить об «экономической тревоге», вызванной креном в сторону популистских и авторитарных режимов на Западе и на Востоке. Все эти формы тревоги зиждутся на неопределенности, которую мы и наши сограждане испытываем по поводу нашего социального положения и перспектив перед лицом все возрастающей сложности экономических и финансовых систем, стремительных политических и технологических изменений. В основе этих современных тревог лежит страх перед вытеснением, забвением, духовной и моральной смертью, уничтожающей старые, устоявшиеся, привычные формы жизни и системы властных отношений, чтобы заменить их чем-то неизвестным и неопределенным: ослепительной пустотой в самом сердце видимого будущего. Типичный иммигрант, лишившийся старого дома и подверженный ошеломляющим влияниям нового мира, переживающий потерю семьи и друзей, страдает от высокого уровня тревожности, депрессии и алкоголизма. Именно таков наш удел, ибо, по большому счету, все мы — иммигранты, перемещенные лица, потерянные и дезориентированные даже в тех краях, которые прежде считали знакомыми. Мы потеряли наши старые дома и ориентиры. 

Самый поверхностный взгляд на исторические и материальные условия тревоги позволяет предположить, как это делал, скажем, экзистенциальный теолог Пауль Тиллих, что это чувство возникает и расцветает, когда нарушен «нормальный» порядок вещей. Эта трактовка перекликается и с фрейдистской концепцией первобытной тревоги, которая возвращается всякий раз, когда утрачивается ощущение безопасности, обеспечиваемое защитной родительской структурой. По мнению Тиллиха, именно тогда, когда «распадаются привычные структуры смысла, власти, веры и порядка», наша экзистенциальная тревога обретает новые обличья и проявления, поскольку возникающие в результате этих изменений новые материальные условия способствуют усилению тревоги, осознаваемой и переживаемой в весьма специфической форме. Тиллих приводит в пример Америку времен Великой депрессии, «высококонкурентное общество», переживающее острый «экономический кризис». И речь шла не только о финансовых потерях, не менее значительным был урон, нанесенный ментальному здоровью нации: люди подвергались невыносимому стрессу от потери работы, самоуважения и средств к существованию, переживая глубокий личностный кризис, распадались целые семьи и социальные группы. (Эта ситуация хорошо знакома тем, кто пережил пандемию COVID-19 в 2020–2022 годах.) 

Конечно, постоянная критика и переосмысление устоявшихся норм — это и есть наша новая нормальность. Современный человек сталкивается с ошеломляющим разнообразием нормативных стандартов, с социальными и политическими системами, чей статус и параметры претерпевают постоянные изменения. Теперь у нас нет заранее предопределенного места в жизни, скорее, мы сами определяем свое место. Это социальное бремя чревато тревогой, о которой говорили экзистенциалисты. Бесконечная и непрерывная стратификация общества, наряду с ее преимуществами вроде «восходящей социальной мобильности», порождает и постоянную тревогу по поводу соответствия социальным и моральным нормам, базовым ценностям тех социальных групп, между которыми мы перемещаемся. Мы не можем перестать ревниво сравнивать себя с другими («сравнение — вор радости») и беспрерывно беспокоиться о потере статуса в случае утраты нашего экономического положения. 

При таком подходе тревога уже не кажется встречей с подлинностью или свободой , она больше похожа на наказание, погружение в страдание. Действительно, такая тревога выглядит как острая форма несвободы, утрата возможностей, ограничение, принуждение и жестко детерминированное движение по заранее определенным траекториям. Такие соображения ставят под сомнение идею экзистенциалистов о ценности тревоги как признака свободы. В конце концов, разве такая тревога не сковывает нас, не мешает действовать? Казалось бы, чем больше я тревожусь, тем менее свободен, просто потому, что моя тревога ограничивает меня и делает невозможным действие. Разве, будучи охваченным тревогой, я не вижу меньше, не испытываю меньше в том жестко детерминированном мире, который теперь населяю? Тревожные люди боязливы и осторожны, в отличие от свободных. Тревожный человек страдает, делая свой мир меньше, а не больше. А учитывая, что многие тревожные люди боятся утратить контроль над ситуацией, стоит ли считать предпочтительной такую свободу выбора и действий? Интенсивное переживание тревоги может подтолкнуть нас к «бегству от свободы» в объятия нацизма, тоталитарного коммунизма, фашизма, псевдодемократий, построенных олигархами — какой угодно авторитарной отравы — лишь бы защититься от гнетущей, отчаянной, тошнотворной тревоги, возникающей при столкновении с новым и неизведанным. Эти реакции показывают, что, хотя экзистенциалистское понимание тревоги заключается в том, что она является признаком нашей свободы, она не всегда так воспринимается. Впрочем, это помогает нам понять также то, почему мы, как люди тревожные, стремимся установить контроль над своей жизнью, пытаясь держать свою свободу в узде: мы исступленно контролируем себя, свои диеты, свои действия, свои настроения, свои социальные пространства и обязательства. 

Анализ истории, материальности и культуры с точки зрения понимания тревоги вызывает множество вопросов. Если тревога — базовый человеческий аффект и свойство человеческого сознания, то почему она выходит на первый план и идентифицируется как проблема только в XIX веке, тогда как в более ранних философских сочинениях упоминается разве что исподволь? Почему подверженность психическим заболеваниям и связанным с ними тревожным расстройствам возросла именно в XX веке? Возможно, мы просто более эффективно диагностируем или чаще ставим диагнозы, чтобы назначалось больше лекарств, приносящих прибыль крупным фармацевтическим компаниям? Может быть, до того, как мы определили и заклеймили тревогу, мы называли ее как-то иначе, описывая настроения или эмоции в соответствии с духом того или иного времени? Существуют ли в наше время такие формы материальности, которые превращают тревогу в проблему, коей раньше она не была? Может быть, наша культура просто предложила собственную терминологию для обозначения тревоги, изобретая новые недуги и придавая новые обличья хорошо знакомому врагу?