К сожалению, сайт не работает без включенного JavaScript. Пожалуйста, включите JavaScript в настройках вашего браузера.

Квантовая геополитика: зачем Андрей Мельниченко обратился к западной аудитории

Андрей Мельниченко (Фото Evgenia Novozhenina / Reuters)
Андрей Мельниченко (Фото Evgenia Novozhenina / Reuters)
Андрей Мельниченко протестировал возможность российского предпринимателя выходить на внешнюю площадку с политической позицией. Вряд ли он передавал сигнал Кремля Западу, но и в спонтанную самодеятельность опытного игрока поверить трудно. Теперь от реакции на материал будет зависеть, могут ли пойти этим путем другие. При этом риски быть неправильно понятым довольно велики, полагает социолог, руководитель ЦСП «Платформа» Алексей Фирсов

Бывает так, что сам факт сообщения вызывает больше интереса, чем его содержание. Действительно, вряд ли в материале The Economist о геополитических идеях Андрея Мельниченко можно найти что-то принципиально новое, до сих пор не сказанное, пусть и в другой системе координат, с иной тональностью и обращением к иной аудитории.

За четыре с половиной года военного конфликта, кажется, все основные смыслы уже истоптаны на уровне сценариев и гипотез. Однако значение по-прежнему имеет то, кто говорит и в какой момент.

Поэтому очерк о самом бизнесмене, в который были встроены его цитаты, оказался более резонансным материалом, чем эссе с доктриной Мельниченко. Аудиторию сильнее занимали контекст, внутренние мотивы и состояние российской бизнес-элиты, чем идеи «вечного мира».

Зачем этот материал понадобился российскому бизнесмену именно сейчас? Почему он появился на западной площадке, не отличающейся даже формальной нейтральностью? Было ли это вообще сообщением, то есть попыткой донести определенное содержание до конкретного адресата, или формой публичной рефлексии, которая отличается от частной тем, что автор заранее включает реакции аудитории в общую композицию?

 

Эти вопросы повисли в воздухе и отчасти заслонили саму идею сценарного анализа. Аксессуар, если так можно назвать очерк о Мельниченко, оказался заметнее эссе и перевел разговор в область теорий заговора и обсуждения общественных амбиций автора.

Telegram-канал Forbes.Russia
Канал о бизнесе, финансах, экономике и стиле жизни
Подписаться

Усталость от неопределенности 

Тональность текста хорошо совпала с настроением довольно заметного слоя российского истеблишмента. Это настроение можно описать как усталость от затянувшейся полосы неопределенности.

«Все устали, и Мельниченко, вероятно, устал, — делится своей оценкой представитель этого класса. — Вот его и прорвало». Объяснение слишком простое, но реакция симптоматична. Уровень неопределенности не снижается, перспективы выхода из конфликта остаются крайне туманными, а «дух Анкориджа» превратился в ироничный мем.

Возникает запрос на перпендикулярные идеи, способные вывести ситуацию из тупика, а возможно, и на принципиально иной язык описания текущего конфликта.

После публикации Мельниченко мог бы провести большую пресс-конференцию о смысле своего выступления, и она наверняка пользовалась бы успехом. Основные вопросы к нему в чем-то повторяли бы вопросы Владимира Путина, которые предприниматель, по собственным словам, «читал в его глазах» во время личной встречи: «Зачем вы здесь (то есть зачем вообще этот материал)? Что вам от меня нужно (к кому вы обращаетесь)? Вас кто-то обижает (что вас сподвигло взяться за эссеистику)?»

Тогда Мельниченко пришел к президенту обсудить свою роль в общественной жизни, то есть возможный выход за пределы роли предпринимателя. Не исключено, что именно в этом состоял и главный смысл его медийного выступления. Как уже хорошо известно, Мельниченко набрасывает несколько потенциальных сценариев будущего России в западном восприятии.

 

Первый — вассальное попадание в орбиту китайского влияния. Второй — внутренняя рознь и распад страны. Третий — уход в полную изоляцию и автаркию. Четвертый — периферийная роль внутри западного порядка. При этом аудитория нередко путает, являются ли эти сценарии позицией самого Мельниченко или изложением западной логики. В действительности речь идет, скорее, о втором. Тем не менее ему уже успели приписать пораженчество и пессимизм, будто он рассуждает в логике финала Крымской войны.

Между тем задача автора состоит в том, чтобы показать: каждый из этих сценариев создает новые цепочки рисков. Более оптимальным он считает другой вариант — признание за Россией субъектности и суверенитета и создание пространства для равноправного диалога.

Сама по себе эта мысль в российском дискурсе далеко не нова. Оригинальность хода заключается в попытке перевести разговор из сферы идеологии и политической морали в область, не окрашенную идеологическими комплексами. Иными словами, предлагается спуститься на своего рода квантовый уровень политики, где в основе лежат не публичные декларации, а элементарные базовые установки.

Физики против лириков 

«Мой мир — это сложные материальные системы: потоки природных ресурсов, их превращение в удобрения и электричество, логистика, выстраивающая эти потоки, и долгие горизонты времени. Такие системы равнодушны к декларациям. Они работают, пока держатся критические связи, и рушатся, когда повреждены несущие конструкции. Поток подобен реке: его нельзя объявить отмененным. Его можно перенаправить, но исчезнуть он не может», — декларирует Мельниченко.

Если свести эту мысль к простой формуле, получится следующее: давайте отодвинем в сторону риторику и посмотрим на ситуацию как на систему связей, которые способны усиливать или ослаблять друг друга, создавая риски для глобального порядка в целом.

Мельниченко пишет о разрыве ключевых узлов, то есть глобальных институтов, о провисании проводов внутри системы и нарастающей фрагментации. Чтобы решить проблему внутри системы, надо выйти за ее границы и перейти на более глубокий уровень анализа.

Этот подход отчасти напоминает историю секретных израильско-палестинских переговоров, проходивших в 1993 году в Норвегии. Со стороны Израиля в первых неофициальных контактах участвовали не профессиональные дипломаты, а два университетских исследователя — экономист Яир Хиршфельд и историк Рон Пундак. Они были учеными, а не профессиональными переговорщиками. Расчет состоял в том, что люди, не связанные жесткими политическими инструкциями, смогут найти более гибкий и универсальный язык взаимопонимания. На начальном этапе эта гипотеза действительно сработала.

 

Почему бы не повторить подобный опыт и не доверить переговоры ученым, ставшим бизнесменами, или бизнесменам, использующим научный подход? Однако здесь сразу возникают новые вопросы. Есть ли в мире реальные игроки, готовые отказаться от идеологической окрашенности? Обладают ли они ресурсами воздействия на верхний уровень политики с его декларациями, заверениями и моральным пафосом? Является ли сам Мельниченко посланцем этих двух миров или действует по собственной инициативе, лишь гипотетически допуская такую возможность?

В роли почтальона? 

Сценарный подход можно продолжить и предложить несколько версий причин появления материала. Наименее реалистичными кажутся две противоположные интерпретации.

Первая, наиболее распространенная в публичном обсуждении, предполагает, что Мельниченко был использован российской властью для передачи Западу сигнала: пора договариваться, иначе всем станет хуже, а мир, как система, может не выдержать возрастающей нагрузки. Но зачем для этого нужен именно Мельниченко, если существует Роман Абрамович и множество других каналов коммуникации?

Можно предположить и более сложную задачу: проверить реакцию. Вбросить несколько идей как будто со стороны и посмотреть, как на них отреагируют на Западе. Заодно продемонстрировать, что российский бизнес, даже не относящийся в западной терминологии к «путинскому кругу», сохраняет высокий уровень лояльности? Но и эта версия выглядит маловероятной. Технологически такая комбинация слишком сложна для текущей модели политической коммуникации, в которой сегодня, скорее, востребованы простота и незамысловатость. Да и самому бизнесмену вряд ли была бы комфортна роль фигуры в чужой игровой разработке.

Не слишком убедительной выглядит и противоположная версия: будто Мельниченко сделал этот ход на свой страх и риск ради публичности, чистой коммуникации или под влиянием спонтанного импульса, никого заранее не предупредив. Период нервных срывов в духе Олега Тинькова (признан иноагентом) прошел. Материал готовился долго, времени для размышлений было достаточно. Автор материала The Economist  Аркадий Островский указывает, в частности, что на первую встречу Мельниченко пришел после многодневного очищающего голодания, то есть, вероятно, в состоянии особой собранности и ясности.

Бизнесмены 90-х привыкли относиться к публичному высказыванию как к инструменту, а не просто элементу поддержки имиджа. Как правило, они слишком высокого мнения о себе, чтобы беседовать с журналистами без реальных мотивов. Человек, который не так давно пережил сложную историю с силовыми структурами вокруг «Сибэко» и едва не лишился крупного актива, должен был особенно тщательно взвешивать риски избыточной самодеятельности.

На рынке встречается и версия, согласно которой публикация сама могла стать инструментом риск-менеджмента, своего рода страховкой от недружественных действий. Но и она выглядит слишком искусственной.

В поиске себя? 

Возможно, наиболее вероятное объяснение состоит в том, что мотив лежит не во внешнем, инструментальном действии, а в самом Мельниченко и его желании стать кем-то большим, чем предприниматель. Глобальная панорама не была ему чужда и раньше. Во времена климатических дискуссий он оппонировал Парижскому соглашению, создавал российскую версию климатической повестки и стремился консолидировать отечественное бизнес-сообщество.

 

Теперь происходит смена приоритетов, но тяга к глобальному масштабу сохраняется. Развитие бизнеса в России так или иначе достигает своих границ и упирается в стены национального рынка. Для дальнейшего личного движения нужны либо фундаментальные перемены, либо возможность сесть за другую доску.

Операционное управление бизнесом, постоянная борьба за его сохранение и сложнейшая рыночная конъюнктура имеют свои психологические пределы. Даже долгое плавание на яхте обладает такими пределами, возможно, более короткими, чем предпринимательская деятельность. Игра с большими идеями открывает новую перспективу. Она переводит бизнесмена в ранг «мыслителя», «визионера» и «сценарного стратега».

В тексте говорится, что выстраивание больших систем — именно то, что по-настоящему интересует Мельниченко. Такой переход может быть не столько политической, сколько личной и экзистенциальной историей.

Неопределенность как стратегия 

Выход из ниши бизнесмена на уровень общественного мыслителя — вопрос комбинации масштаба капитала, синдрома уже «старых» (по текущим темпам) денег и личной склонности. В том или ином виде переход к общественной роли произошел со многими героями девяностых, сохранившими позиции в бизнесе: Владимиром Потаниным, Олегом Дерипаской, Романом Абрамовичем. Но никто из системных фигур не выносил еще так остро в публичное поле вопрос большой политики, оставляя эту область за государством.  

Мельниченко выбрал собственный путь. Предлагая «квантовую модель» современной политики, он делает первый, пока еще недостаточно проработанный шаг к собственной методологии.

Эта трансформация создает новое восприятие его образа, размывает привычные границы и добавляет ощущение игры и неопределенности. The Economist неоднократно подчеркивает связь студенческих занятий Мельниченко квантовой физикой с его дальнейшей карьерой. Принцип неопределенности Гейзенберга переносится в общественную плоскость: если человек выстраивает долгосрочные траектории, становится сложнее определить его текущее положение. В квантовом мире ничто не определено и все вероятностно, следовательно, создание ситуации неопределенности вокруг себя может быть тактически выгодным.

 

Возможно, материал стал способом создать неопределенность вокруг самого себя, посмотреть, что получится, если самостоятельно изменить окружающее поле. Не откроются ли здесь новые возможности, хотя и риск не исключен? В любом случае Мельниченко протестировал возможность российского предпринимателя выходить на внешнюю площадку с собственной позицией. От реакции на его материал будет зависеть, могут ли пойти этим путем другие. Или им останется цитировать героя книги «Лавр» Евгения Водолазкина: «Много раз я сожалел о словах, которые произносили уста мои, но о молчании не жалел никогда».

Мнение редакции может не совпадать с точкой зрения автора